Книга После маскарада, страница 56 – Юлия Лист

Сев за стол, откинувшись на спинку стула, Константин Федорович задался вопросом, что за чувства он испытывает к Рите. Обиду, вечную ревность? Привязанность? Зачем он едва ли не переехал уже в ее меблированные комнаты в Денисовском переулке, к этим циркачам? Милая Марго… Как же больно прожгло сердце яростью при чтении обращения в письме. Жгучая ревность только лишь на время затухала. А этот призрак – живой или мертвый – будет вечно следовать по пятам!

На ум пришел сегодняшний пациент – Куколев, будто бы перенесший психохирургическую операцию. Нельзя было, связывая все эти события, не учитывать возможное участие Макса. Никто, кроме него, не занимался и гипнозом, и операциями на мозге, да еще при этом был одержимым! Грених сжал кулаки, чувствуя абсолютную беспомощность человека, которого заставляют играть в жмурки с вооруженными ножами разбойниками. Завтра ведь нужно будет поговорить с Мезенцевым и сказать ему, что Куколева оперировали.

Но он решил подождать, отправившись на следующий день к Мейерхольду, чтобы глянуть, велись ли приготовления к психологическим экспериментам.

Автобус подъезжал к Триумфальной площади, когда Грених увидел это несуразное четырехэтажное здание бывшего театра «Буфф-миниатюр», нынешнего ГосТиМа с центральной частью, украшенной полукруглой ромашкой – иначе этот архитектурный элемент назвать было сложно. Прежний его владелец Шарль Омон задумывал сделать вход в виде пасти дракона – ромашка, видать, была основанием барельефа. Над центральной частью выступал небольшой купол, справа возвышалась башенка. Двери имелись по центру, и еще один вход был справа под башенкой, но наглухо заколоченный лет десять назад. Соседствовал театр с кондитерской фабрикой, выходившей узким фасадом в три высоких арочных окна на Большую Садовую, и размашистым зданием Цирка, купол которого был виден издалека.

Пропустили Грениха быстро, без особых вопросов. Он поднялся на второй этаж в фойе с шикарными креслами по углам и с простенками, украшенными черно-белыми лицами актеров, большей частью Мейерхольда в разных ролях и его черноволосой Зиночки, толкнул дверь с табличкой: «Идет репетиция!» Остановился в нерешительности, но все же шагнул за порог зрительного зала и тихо прокрался в полумраке партера, усевшись на задних рядах, так, чтобы Рита не обнаружила его появления. На репетициях Константин Федорович никогда прежде не бывал. Она не позволяла приходить, боясь показаться неумехой.

Довольно просторный зал в тысячу мест, имевший два ряда лож, высокий потолок с лепниной и тремя люстрами, ровные ряды потертых кресел, разделенные широким проходом посередине, старый, но до блеска навощенный паркет. На стенах горели газовые светильники, перемежаясь с зеркальной майоликой. В глубине полукруглой сцены – сколоченные декорации: тонкие гипсовые колонны, плетеная садовая скамья и умело разрисованные панно с убегающими вдаль живописными германскими пейзажами: крыши вилл, река, белые стены церкви.

Занавес был поднят, под колыхающимися кисточками у софитов стояла пара – Бланш и Тренч с биноклем и путеводителем в руках. Актеры отрабатывали, и не в первый раз, один из сложных эпизодов, шедших где-то вначале.

Бланш в строгом, прямого кроя, темном платье с длинными рукавами и перчатками – в такую-то жару! – с волосами, скромно убранными волнами назад, была столь самозабвенна, нежна и искренна, что против воли Константин Федорович заслушался. Партнер моложе ее лет на десять казался боязливым мальчишкой или, может, был смущен присутствием новой актрисы в труппе, не вполне к ней привык. Он подавал реплики дрожащим голосом, излишне трепетал, вздыхал, то и дело спотыкался, хотя Тренч по пьесе – а Грених утрудил себя чтением, хоть и по диагонали – выходил у автора ребячливым и бойким, каким обычно выставляли всех студентов-медиков согласно расхожему шаблону. Но господину Мейерхольду, зорко наблюдающему игру, вздумалось бранить не застенчивость актера, а труженицу Бланш, которая отдавалась роли со всем старанием.