Книга После маскарада, страница 169 – Юлия Лист

Грених молчал, ощутив, как глаза наполнились чем-то похожим на раскаленную вулканическую магму. Перед взором восстала картина чудовищного побоища в театре, трупы на лестнице, в последний раз блеснувшие глаза из-под сцены истекающего кровью Пети.

— Но это еще полбеды. Мейерхольд бежал, а убитые все были в карнавальных костюмах. Фролов утверждает, что это операция по поимке какой-то тайной организации и вы все сами объясните.

— Сейчас буду, – и Грених положил трубку.

Он поднял на Веру Евгеньевну глаза, та испуганно прижимала к груди телефон.

— Спасибо, – смущенно прошептал Грених и вышел.

Майка еще очень крепко спала за столом.

В родительской спальне он стал искать чистую рубашку, взгляд упал на зеркало, висящее на одной из внутренних створок платяного шкафа. Вид Константин Федорович имел, будто с того света восстал, – лицо синее, глаза впалые, воротничок сорочки, предательски торчащий из-за пальто, в кровавых разводах.

Соорудив себе новую повязку и переодевшись в чистое, Грених аккуратно вдел руки, которые совершенно его не слушались, в пальто, предварительно осмотрев, не заметны ли на черном драпе пятна крови, застегнул его на все пуговицы, поднял воротник, повязал шею серым кашне. Платки, что дала учительница, рассовал по всем карманам. И вышел, упакованный, как чеховский человек в футляре.

Проходя мимо кухни, невольно стал свидетелем неприятного диалога о себе.

— Ой, что-то не так с ним. Лицом посинел за одну-то ночь!

— И что? Ну посинел. Спал бы, как все добропорядочные люди, по ночам, не посинел бы.

Он вышел на лестничную клетку, ощущая себя бездомным. Вся его квартира, заполненная людьми, не считающими его добропорядочным человеком только потому, что он не мог ни есть здесь, ни спать, была ему чужой. Грених и рад бы съехать, не будь это нынче задачей совершенно непосильной.

Всем этим, прибывшим непонятно откуда, неведомо откуда взявшимся людям, которые пользовались его ванной, хранили под его раковиной водку, ели из посуды, что покупала его мать, всем этим людям, разворовавшим его библиотеку, унесшим из кабинета отца картины, завладевшим его телефонным аппаратом, из-за чего Грених вынужден был, как бедный родственник, просить разрешения, когда требовалось сделать важный звонок, всем этим людям не приходило в голову, что они чертовы стервятники и паразиты, лишившие его нормальной жизни. Печальная ирония состояла в том, что он, зачислившийся в Красную Армию по каким-то максималистичным убеждениям, пустившим корни у него в голове в юности, рисковал этой самой жизнью ради вот такого нелепого существования. Равенство, новое начало, светлое будущее – это означало отдать все: дом, семью, приличную работу. Он отдал все ради того, чтобы кто-то получил что-то просто так. Какая нелепая бессмыслица… Почему раньше это казалось геройством, справедливостью, актом самоотверженности, заслуживающим восхищения?

На улице мрачные мысли быстро растаяли под воздействием летнего солнца. Он повернул в сторону Сретенского бульвара и шел вдоль ржавых рельсов недействующей конки, удерживая себя от желания вздохнуть поглубже свежего, утреннего воздуха. Судя по небу, только рассвело. Проспал он от силы часа три, а казалось, что минул век, и он выбрался на улицу совершенно другого города. Иначе выглядели дома старой постройки, облитые лучами утреннего рассвета. День обещал быть жарким. Появлялись мальчишки, деловито тащившие куда-то длинные ивовые прутья, не то для луков, не то для постройки шалаша, вышла молочница из соседнего дома, тяжело ступающая из-за двух полных ведер. Перед поликлиникой дворник мел тротуар. Грених шел в сторону широкого оживленного бульвара, где уже громыхали телеги, извозчики, раскачиваясь, пронеслась «Аннушка». За Сретенским бульваром, там, за домами, где-то в дворах жил Петя. Но его больше нет.