Книга После маскарада, страница 116 – Юлия Лист

Вынырнули в крохотную комнатушку с белыми стенами, зеркалом и множеством пуховок, кисточек, палитр на столике. На широкой деревянной вешалке висели женские наряды: сплошь платья, боа, накидки из крашеного меха, парики – в этой цветной неразберихе Грених увидел паричок Коломбины, пеструю юбку в ромбах, плащ сливового цвета с белым кружевом, под которым пряталась Рита. Среди палитр лежала ее маска.

— Теперь осталось понять, долог ли путь до сцены, – толкнул он дверь в коридор, ведущий к кулисам.

Освещая себе путь фонариками, они пробирались сквозь джунгли каких-то конструкций: наклонных деревянных и металлических балок, ферм и ригелей, которые являлись частью сложного механизма подъема и спуска декораций. Наконец показался полукруг сцены.

Грених, осторожно ступая, разглядывал изнанку декораций – в кружок света попадали заколоченные сикось-накось реи, планки. Обошел их кругом и остановился на краю сколоченной из узких досок сцены. Похожая на гигантский пень, она состояла из трех окружностей: узкий темный круг как бы обрамлял сцену, следом шла окружность, которая, вероятно, вращалась при надобности, а круг в центре, в метр диаметром или чуть больше, должно быть, уходил в трюм под сцену. Константин Федорович вспомнил, как мизансцена за ширмой торжественно стала опускаться, а потом механизм застрял.

По бокам сцены имелись ступеньки. Грених спустился в партер, сел на одно из передних кресел, обернулся назад, шастая фонариком по стенам с газовыми рожками, по ложам, потолку с изящными люстрами из кованого чугуна. Перевел кружок света к сцене, к нарисованному германскому пейзажу, к саду-ресторану, составленному из ажурной белой картонной арки с надписью «Table d’hôte», увитой искусственным плющом и цветами, и плетеного столика под ней. Над сценой на высоте трех-четырех метров угрожающе торчали, будто раскуроченные гигантские башенные часы, оголенные для зрителя рамы, металлическими лианами свисали цепи театральных механизмов. С помощью них обычно передвигали декорации – опускали одни, поднимали другие.

Что-то Воробьева давно нет. Грених встал, двинулся обратно.

— Эй, Петя, – крикнул он. Тишина.

Сердцебиение неприятно участилось. В полумраке что-то где-то внезапно вспыхнуло, загудело, земля под ногами дрогнула. Грених обомлел, схватился за спинку кресла и сел, первым дело подумав о землетрясении и не сразу осознав, что опять проклевывалась давно забытая галлюцинация – вспышка удара, недавно помянутого Мезенцевым, – первые дни германской войны. Грених зажмурился, руку с фонариком прижав к глазам, другую к уху. Судорога, почти такая же, какая мучила следователя, длилась несколько секунд и начала отпускать, разжимая свои клещи медленно, с неохотой. Давно уже с ним такого не было. С тех пор, как Майка нашлась, – почти ни разу. И надо было следователю ворошить старое! Все из потаённых уголков памяти повыковыривал, все, что было хорошо утрамбовано. Далеким мерцающим мельканием вспыхивали то Жолкевка, Китов, Фрамполь, то Таневские леса и болота^[13]…

Тишина и пустота зала давила, как пресс. Где этот мальчишка?

— Воробьев! – Грених взобрался обратно на сцену, пошел к кулисам.

В эту минуту выскочил Петя, счастливый, раскрасневшийся, во весь рот улыбаясь.

— Там наверх ведет лестница, можно забраться на площадку над сценой! – выпалил он.