Книга Синдром Гоголя, страница 157 – Юлия Лист

Долгую минуту они глядели друг на друга, один с испугом, другой изучающе, пока первый не зашелся в приступе кашля.

— Ну вот мы и свиделись, – выдохнул Константин Федорович. – А я-то полагал, доктор Зворыкин не иначе как в запое или его не существует вовсе. А у вас тут нечто посерьезней.

Зворыкин молча, с перекошенным отчаянием лицом, смотрел на него.

— Вы с обыском? У меня ничего нет, совсем нет. Ни морфия, ни спирта. Кредиты отпускают маленькие, едва сводим концы с концами.

— В чем дело, почему не лечимся? – Константин Федорович сделал шаг, обогнув стол. – Плясовских знает? Небось знает. И покрывает.

Зворыкин понуро молчал с минуту.

— Только заикнусь о болезни, – вздохнул он, – снимут с должности. Надо протянуть как есть. У меня четверо детей, жена, больной отец. Я об вас слышал – Аркадий Аркадьевич говорил… Спасибо, что взялись подсобить, я-то совсем никак-с порой…

— Это уж ни в какие ворота, простите. Я тут застрял из-за вас на две недели!

Грених сжал кулаки. Но потом расслабил.

— Что у вас? – спросил он нехотя.

— Чахотка, вестимо?

— Вестимо? Анализ показал ваше «вестимо»?

— Какой анализ? Кашляю кровью уже с полгода как, лихорадит по ночам, сбросил цельный пуд весу.

— Это могут быть симптомы и из области психосоматического.

— Да какой уж…

— А может, у вас астма, бронхит, бронхоэктатическая болезнь. Уж больно кашель не чахоточный. Давайте, я послушаю. Хоть стетоскоп есть в этом бедламе?

— Да не надо уж… – махнул рукой Зворыкин и вновь закашлялся. – С месяцок бы протянуть, а там жене пенсию будут выплачивать.

— Вы что же, себя уже похоронили? – Грених взял со стола стетоскоп, блестевший из-под груды аспидных табличек, выслушал влажные хрипы Зворыкина, простучал по ребрам и остался неудовлетворенным.

— Вы судебным медиком числитесь у Аркадия Аркадьевича, – начал Грених, – значит, должен быть микроскоп.

— Есть микроскоп. – Зворыкин поднялся, стал разгребать дрожащими костлявыми пальцами ворох ведомостей на столе, сдвигал башни мисок, пока не отыскал деревянный ящичек. И со скрипом, царапая дном стол, потянул его к себе. – Иммерсионный. Но какой в нем толк?

Грених тотчас приступил к настройке аппарата. Тот был далеко не новым, выписанным аж в 15-м году, но едва ли пару раз из ящика извлекался.

— Тоже мне, судебный медик, – ворчал он, настраивая аппарат. – Микроскоп – масло. Десять лет в ящике!

— Руки не доходили. Здесь это ни к чему. Либо порошками лечим, либо хирургически.

После тщательно проведенного исследования Грених удовлетворенно опустился на соседний стул.

— Я говорил вам, что у вас бронхоэктазия. Так, похоже, и есть. Лечить срочно надо.

— Как вы это поняли?

— По отсутствию палочек Коха в мокроте. Неужели вы не слышали о Роберте Кохе? Mycobacterium tuberculosis! Полвека прошло уже, как он открыл этот вид. Я понимаю, революция отбросила развитие всех отраслей жизни назад, но не настолько же, чтобы не суметь у себя же бронхоэктазию от туберкулеза отличить.

— Это как? – хлопнул глазами Зворыкин.

— Вы что оканчивали?

— Губернскую земскую фельдшерскую школу, в 1899-м еще.

Грених протяжно вздохнул, глянув себе под ноги.

— Легочный туберкулез, – терпеливо объяснил он, – иными все еще называемый чахоткой, вызывают особого вида бациллы. У вас их нет. Одно только застарелое воспаление.