Книга Неупокоенные, страница 34 – Альбина Нурисламова

То была одна из последних спокойных ночей, когда Максиму удалось нормально поспать. В последующие ночи он не понимал, что происходило. В положенное время укладывался в кровать, закрывал глаза, и нападала на него сонная оторопь, так он это называл. Лежал всю ночь в одной позе, сил повернуться не было, глаза открыть – тоже. Ощущение такое, что Анна Ивановна натянула на него тот вязаный белый балахон, который так усердно вязала, спеленала бедного квартиранта по рукам и ногам, опутала нитями.

Сознание вроде ясное, Максим не спал, при этом заторможенность, тяжесть, а тело – будто деревянное. Ему казалось, так покойник в гробу лежит: ни двинуться, ни пошевелиться, ни вздохнуть. Максим не был уверен, что и сам дышал по ночам. Все в нем цепенело, ломалось, пока солнце не взойдет.

Днем все было нормально: работа, цветы, букеты, клиенты, учеба (когда совсем уж нельзя не пойти в университет). Поездки в автобусе, звонки домой, разговоры с приятелями… Иной раз хотелось поделиться с кем-то, рассказать обо всем, ведь что-то необычное происходило! Но если открывал рот и заговаривал о хозяевах, у которых снимал жилье, то говорил не то, что собирался, получалось сплошь сахарно и восторженно: добрые, чудесные, внимательные, как родные дедушка с бабушкой. И кормят вкусно, и по дому делать ничего не разрешают, живи да радуйся.

Максим порой думал, надо бы съехать от старичков Журавлевых. Но эти мысли были вялые, вязкие, как кисель. Они склеивались в мозгу, он никак не мог их додумать, некая сила лишала Максима возможности принять решение.

Самое ужасное началось после того, как он увидел: Анна Ивановна змеей ползает по квартире. Произошло это спустя примерно полтора месяца, как Максим снял комнату у Журавлевых.

Был поздний вечер. Максим, закрывшись, сидел у себя, читал книгу. В дверь негромко стукнуло. Не постучали, нет – будто врезался кто-то, лбом ткнулся. Дальше – шуршание, звук стал удаляться от двери. Потом опять приближаться начал, и вновь – глухой стук. И снова, снова.

Максим заставил себя встать, выглянуть в коридор. Взору его, как писали классики, предстала дикая картина. Благообразная хозяйка квартиры Анна Ивановна, опустившись на живот, ползала по коридору. Шустро перебирала ногами и руками, скользила брюхом по полу, елозила всем телом, но хуже всего был язык – длинный, алый, высунутый изо рта на ненормальную длину.

Заметив Максима, старуха поднялась на четвереньки, втянула язык в рот и скороговоркой произнесла:

— Чисто там, где убирают, Максимка! Потому и шарю, шарю по углам, ни соринки, ни пылинки! Красота, а?

У Максима помутилось в голове. Он упал, а очнулся уже ночью, в кровати, по обыкновению, застывший, как статуя, неподвижный. Мысли ворочались в голове тяжело, и даже понимание, что Олег Васильевич и Анна Ивановна раздели его и уложили в постель, оставило равнодушным.

С той поры стало твориться совсем уж дурное. Кому скажи, решат, что ты псих. Да и ничего плохого сказать про старичков Максим по-прежнему не мог: в прямом смысле язык не поворачивался. Хочет пожаловаться, а вместо этого выдает жизнерадостные похвалы в адрес радушных хозяев.

Глубоко внутри него поселился неописуемый ужас. Максиму казалось, старички Журавлевы питаются им! Теперь они то и дело сидели за столом, и на тарелках перед ними лежали розовые, сочащиеся жиром куски мяса. Ели чинно, культурно, аккуратно промокая салфеточками рты. Губы маслились, щеки розовели от удовольствия.