Книга Дочь ведьмы, страница 101 – Альбина Нурисламова

А Клава засмеялась безо всякой радости и отвечает: «В уме ли ты, Нюра? Разве это мой Леня был? Нежить ко мне заявилась, демон, черт. Бес проклятущий принял облик мужа моего покойного. Я сразу-то не сообразила, а теперь уж наверняка знаю».

— Ты поверила ей? – спросила я бабушку.

— Как тебе сказать… В такое поверить сложно. Клава правду говорила, не врала, это сразу было видно. Но ведь то, что Клава верила, не говорит о том, что ей не могло почудиться. Она так любила Леню, так ждала их малыша, а разом двоих потеряла. Могла навыдумывать себе всякого. Только вот…

Бабушка замялась.

— Только что? – поторопила я.

— Наши дома стоят друг против дружки, из моих окон видны окна дома Клавы. Это сейчас у меня сирень и черемуха разрослись, а тогда кусты низенькие были. Я не подглядывала к ним в окна, не подумай дурного! Но один раз упал взгляд, и видела я, что они стоят рядышком, в обнимку. Клава и Леня. Он это был, точно он! Я, помню, еще подумала, надо же, примчался ночью, а ведь должен был с утра. Подумала и спать пошла. А утром узнала… Никому я про это не говорила, старалась убедить себя, что и мне померещилось. Тяжело, очень тяжело и страшно в подобные вещи поверить.

— А что же Клава?

— Клава так и не оправилась от потрясения. Все больше и больше погружалась в свое безумие, как в темный омут. Работу бросила, дома осела. Поначалу мы общались, но потом она стала замыкаться все больше, от людей прятаться. Страх у нее появился, что будет она с кем-то говорить, общаться, а это, может, и не человек вовсе, а снова бес, нежить ее морочит. Я как-то заикнулась, может, ко врачу сходишь, пусть таблетки какие-то для сна дадут, для успокоения. А Клава прямо вызверилась, завизжала, мол, вдруг и ты – не ты, добренькой прикидываешься, а сама – демоница, хочешь мне отраву скормить?! Больше не приходила ко мне, к себе в дом не пускала. Так и кончилась наша дружба. Я не обижалась – какие обиды? Жалела только, что помочь ничем не могу. Мать Клавы вскоре померла, отца они давно уж похоронили, осталась Клава совсем одна. Соседи, друзья, все один за другим отвернулись, да она и сама ото всех шарахалась. Так и превратилась постепенно в городскую сумасшедшую. История ее забылась, никто уж теперь и не знает, что случилось с Клавдией, какая она прежде была.

Бабушка еще долго вздыхала, плакала, а после стояла перед иконами.

Назавтра были похороны, и я пошла на них, хотя раньше и не подумала бы об этом. Лицо Клавдии в гробу было мирным и немного торжественным. Морщины разгладились, на губах появилась улыбка, и я теперь могла представить ее молодой красавицей, о которой рассказывала бабушка. Смерть, забрав к себе Клаву, успокоила ее тревоги, избавила от тяжкого бремени памяти, страха, разочарований.

«Наверное, теперь она наконец-то увидела своего Леню – настоящего», – подумала я.

Мне было стыдно, что я относилась к этой страдающей женщине с такой неприязнью, не попыталась понять ее боли, не задала бабушке ни одного вопроса о ней. Мы часто поступаем так, не разобравшись, а после жалеем о своем равнодушии.

Глядя на восковое лицо Клавдии, я пообещала себе, что впредь постараюсь быть внимательнее к людям… В том числе и для того, чтобы вовремя распознать беса.

Данила никогда не признался бы в этом жене, не произнес этого вслух, но ее сестра Нюся его жутко раздражала. И имя-то какое! Превратить Анну в Нюсю – это ж надо! Но она была именно что Нюся: квелая, вечно какая-то поникшая, губки куриной гузкой скорбно поджаты, бровки домиком, в глазах – вселенская тоска и боль за несовершенство мира.