Книга Желтый мокасин для любовника. Веселые рассказы, страница 72 – Наталья Барабаш

— У вас сучка? А у нас кобель. Значит, не подерутся.

— А у вас какая порода?

— Ну, микс…

— И у нас микс!

А у парочки миксов под столом вечерок задался. Он ей уже нежно лижет ушко, она ободряюще поддевает его носом и кокетливо потряхивает головой. И тут, как назло, раскрывается дверь. И входит еще одна пара. С настоящим породистым лабрадором. На благородной морде пса отчетливо написана вся его безупречная родословная.

И тогда эта сучка – в прямом смысле слова – тут же бросает своего беспонтового ухажера. Радостно бросается навстречу аристократу. И уже сама стелется, хвостом бьет, в глаза заглядывает. Тот благосклонно принимает ухаживания смазливой простушки. Наш рыжий от такого предательства сначала оторопел. А потом плюнул на приличия. Выскочил из-под стола. И бросился на обидчика, пытаясь вцепиться ему в горло, как настощая приблудившаяся в дальних генах овчарка. Чтобы эта сука видела, кто тут самый сильный и на какое ничтожество она его променяла.

Ну, лай, визг, свара, хозяева псов разнимают, наш рыжий не успокаивается, рвется. Пара с лабрадором позорно покидает поле боя.

Через минут десять за соседним столом та же идиллия. Рыжий лижет этой дурище ушко. Она закрыла глаза и думает:

— А все же красавец был тот лабрадор! Красавец! И как на меня смотрел! Хороший получился вечер. Удачный. Надо будет этой соседской лохудре беспородной рассказать, как из-меня настоящий лабрадор с боксером (она открыла глаз, посмотрела на кавалера – нет, лучше с овчаркой) – в ресторане подрались!

Я отвела от парочки глаза на хозяев рыжего: лошадинозубую жилистую англичанку с ее белесым задохлым очкариком. И случайно натолкнулась на ее мечтательный взгляд, каким она провожала молодого греческого бога – смуглолицего официанта. Все сучки на свете одинаковы…

Плыву я где-то на середине моря. Вдруг вижу: рядом на волне оса колышется. Лапками кверху. И так она отчаянно этими лапками перебирает. Надеется выжить. А как тут выживешь? Кругом вода. Жаль дуру. А не поможешь: ведь ужалит! Тут до меня доходит: посажу ее на плавательные очки! Оса хватается за них всеми лапами, залезает на резинку. А лететь не может. Крылья намокли.

Что делать? Не топить же? Плыву с очками наперевес к берегу. А эта оса, чуть оклемавшись, увидела меня – как давай по очкам метаться! Грохнулась в воду. Подбираю. Плыву. Тогда она с разбега пытается атаковать мою руку. Тут уж я сама ее в воду стряхиваю. Лежит, качается, лапами в воздухе жалобно сучит.

— Дура! – говорю я ей. – Не дергайся! А то я замучалась тебя спасать!

Ни фига. Только оказывается на тверди – ну то есть на очках – бросается вперед на врага, или наматывает по резинке панические круги. Пока в воду не шлепнется. Наконец до меня доходит, и я ее от своего общества изолирую, сложив вместе две очковые половинки. Эта дурында там как в стеклянной клетке. И сразу на стены бросается. Злится. Рвется наружу.

Еле я до берега доплыла. Высадила дурищу на камень. Та замерла. Потом поползла, не веря себе. Потом уткнулась носом в цветы. Расправила крылья – сушить. И счастливо застыла – в полной уверенности, что это она, своей отчаянной борьбой завоевала себе свободу и счастье.

Я смотрю на нее не без гордости: эх ты, дурища! Хорошо еще, не успела меня тяпнуть!