Книга Во сне и наяву, страница 89 – Татьяна Бочарова

— Я ничего не изображала, – тихо проговорила я. – Ты же знаешь, я его люблю.

— Люби, но надо же меру знать! Ведь ты чуть себя на тот свет не отправила. Нашла кому довериться – Светке, шалаве этой!

— Откуда ты знаешь про Светку? – осторожно спросила я.

— Кто ж еще мог тебя надоумить на такую пакость? Лучше бы пошла к Марине Ивановне, повинилась. Она же не зверь и тебя любит.

— Я боялась.

— Боялась! – с горечью повторила Жанна. – А теперь вот… – Она умолкла, достала из кармашка носовой платок и шумно высморкалась.

— Что – теперь? – испугалась я. – Она меня выгонит?

— Кто выгонит? – Жанна вытерла глаза. – Марина Ивановна? Нет, конечно. Глупая ты, Василиса, хоть задачки и хорошо решаешь.

— А чего ты тогда плачешь?

— Я? Плачу? – Жанна нарочито бодро улыбнулась, однако глаза ее при этом предательски поблескивали. – Ничуть. Насморк просто одолел, аллергия на тополиный пух.

Я видела, что она врет. Не было у нее никакой аллергии, и насморка тоже, Жанна отличалась отменным здоровьем.

Она что-то скрывала от меня, и я поняла, что не добьюсь от нее правды. По крайней мере, сегодня, сейчас.

— Ладно, детка, я поеду, – Жанна поднялась с табурета, – завтра мы тебя навестим. А через недельку, бог даст, выпишешься. Смотри, не дури, слушайся сестер. Пока. – Она поцеловала меня и вышла.

Вскоре молоденькая сестричка принесла градусник. Температура у меня все-таки была, и немаленькая – тридцать восемь и три.

Часов в девять я заснула, а проснулась лишь утром, перед самым обходом.

Палатным врачом оказался красивый молодой мужчина, похожий больше на артиста, нежели на гинеколога. Он заглянул в карту, пощупал мой живот и удовлетворенно произнес:

— Ну все бы ничего. Но воспаление пока еще есть. Будем тебя колоть.

— Долго?

— Дней пять. Если появятся боли, сразу сообщи дежурному врачу, поняла?

— У меня ничего не болит.

— Это сейчас. А через час все может измениться.

— Почему? – удивилась я.

— Потому что у тебя была серьезная операция. Очень серьезная, я вовсе не преувеличиваю.

— Но я… поправлюсь? – заволновалась я.

— Поправишься. – Доктор-артист захлопнул карту и встал. – Только вот детей у тебя больше не будет. – Он вздохнул и, не глядя на меня, вышел из палаты.

Я попыталась осознать то, что он только что сказал. Не будет детей? Совсем? Никогда? А зачем они мне, эти дети?

Я подумала о матери, которая ненавидела каждого из моих братьев, называя их вшивыми котятами. Они могли часами лежать мокрыми и голодными – их никто не кормил, кроме меня и Макаровны. Когда они орали с голоду, мать на полную катушку врубала радио.

Мне приблизительно нарисовалось будущее: я выучусь, найду хорошо оплачиваемую работу, заберу Толика из интерната, и мы будем жить-поживать. Я буду заботиться о нем как о ребенке – ведь это ему необходимо. И не нужно нам никаких детей!

Медсестра, находившаяся в палате, глядела на меня с сочувствием и интересом. Я постаралась принять безмятежный вид.

Нечего меня жалеть! Наоборот – у меня все хорошо. Скоро я поправлюсь, вернусь в интернат, буду прилежно учиться, чтобы поступить в институт. А на то, что говорил красавец-врач, мне наплевать с высокой колокольни!

25

Несмотря на боевой настрой, я шла на поправку гораздо медленней, чем мне того хотелось.

Проклятая температура никак не хотела снижаться, будто застряв на отметке «тридцать семь и пять». Мне кололи сначала один антибиотик, затем другой, давали какие-то таблетки, а ртутный столбик в четыре часа дня упрямо лез вверх, минуя положенную нормами границу.