Книга Пианистка, страница 123 – Татьяна Бочарова

— А я и не собираюсь заниматься – с закрытыми глазами сыграю, хоть ночью разбуди.

Карина мрачно усмехнулась. Кто бы сомневался, что Олег все партии знает вдоль и поперек – после стольких часов репетиций, когда вылизывалась каждая нота, оттачивался любой штрих.

Из комнаты выглянула Леля, нос ее распух, глаза покраснели. И она, и Олег смотрели на Карину с ожиданием и надеждой, точно та была третейским судьей.

— Вот что, – она безнадежно махнула рукой, – пусть поступает как хочет. В конце концов, он взрослый человек и отдает себе отчет в том, что творит.

— Да ты что, Кариша! – всхлипнула Леля. – Он не может ехать!

— Но и не ехать он тоже не может, поэтому перестань, не реви.

Карина увидела, с какой нежностью и благодарностью посмотрел на нее Олег.

Бесполезно его удерживать и уговаривать – только нервы напрасно трепать и ему, и себе, а, главное, Леле. Без оркестра он чувствует себя выброшенным из жизни, несчастным, лишенным самого главного, необходимого. Значит, пускай летит в свой Хабаровск, а она, раз их сольная программа сорвалась, останется в Москве и будет ухаживать за Лелей. Хору концертмейстер нужен лишь на репетиционный период, концерты он поет под оркестр или а капелла.

— Перестань, – повторила Карина и погладила Лелю по плечу.

Та тихонько шмыгнула носом:

— Я этого твоего плешивого Михалыча больше на порог не пущу. Знала бы, что так будет, не звонила бы тете Рите.

— По-твоему, лучше, если бы рука у меня срасталась еще месяц? – попробовал пошутить Олег.

Он был одновременно доволен и смущен, тщательно пытаясь скрыть и то и другое.

— Когда тебе к врачу? – спросила Карина.

— В следующую пятницу. До поездки останется четыре дня – мне этого более чем достаточно, чтобы полностью восстановиться.

— Ладно. – Карина устало поплелась к двери. – Я пошла спать. Тема закрыта, не вздумайте больше спорить. Ясно?

— Ясно, – покорно произнесла Леля, вытирая глаза платочком.

Олегу действительно сняли гипс через неделю. Рентген показал, что кость срослась полностью.

Вечером того же дня он уже играл. Карина, наблюдавшая за ним, видела, что игра причиняет ему боль – лицо Олега было бледным, на лбу то и дело выступала испарина. Смычок не вполне слушался его, иногда проскальзывая по струне с шипящим звуком, и Олег упрямо, раз за разом, повторял трудные места из партий.

Карина пыталась уговорить его пока не давать на руку полную нагрузку, но тщетно. Так ничего и не добившись, она вышла из комнаты, чтобы не терзаться понапрасну.

В гостиной Леля, окончательно смирившаяся с неизбежностью Олегова отъезда, гладила его концертные рубашки.

Карина присела на диван, рассеянно глядя, как ловко она орудует утюгом, отпаривая каждую складочку.

За последние недели живот у Лели вырос необычайно, и хотя до родов ей оставалось не менее пяти недель, складывалось полное впечатление, что она уже на сносях.

— Давай поглажу, – предложила Карина.

— Сиди, – отмахнулась Леля, – я домашними делами обожаю заниматься.

— Но тебе же тяжело. И жарко – смотри, ты вся красная.

— Нисколько не тяжело. Лучше скажи, – она слегка понизила голос, – он там еще долго пилить будет?

— Кто его знает? – честно призналась Карина. – Пока не восстановит партии.

— Вот бешеный, – проговорила Леля с осуждением и восхищением одновременно, – я таких одержимых, как он, только однажды видела – девчонка у нас в балетном была, метр с кепкой, ни шага, ни пластики природной. Но как она пахала, Кариш, если бы ты видела! У станка по семь часов выстаивала, утром все еще спят, а она уже в зале, тянется. Знаешь, ничего ее не интересовало, ни танцы, ни кино, ни мальчишки. Только работа одна на уме была… – Леля вздохнула и повернула регулятор на утюге. – Сейчас – солистка в Мариинке, все главные партии на ней. А я – вот она, рубашечки глажу. – Она засмеялась, весело, добродушно, без тени зависти или сожаления, демонстрируя полнейшее удовлетворение собственной судьбой.