Книга Не оставляй меня, Малыш!, страница 98 – Татьяна Бочарова

Начали сказываться последствия контузии: часто с ночи сильно болела голова, немел левый висок и затылок, беспричинно падало настроение.

Сначала Алексей держался, пытался как-то взять себя в руки, боролся за порядок и дисциплину в роте. Потом ему все осточертело. Он запил сам, стал отчаянно гулять и часто, проснувшись утром, нс мог сразу сообразить, в чьей постели находится.

Домой теперь Алексей звонил нечасто, а писал еще реже. Дни, недели, месяцы летели, похожие один на другой, совершенно никчемные и бесполезные — невозможно было остановиться, оглянуться назад, вновь почувствовать себя хозяином своей жизни.

А потом случилась та кошмарная история…

Он руководил учебной ночной стрельбой. БМП выехали на огневую и, поразив все мишени, прибыли на рубеж разряжения орудий. Алексей услышал в наушниках доклад командира центральной машины:

— Снаряд в канале ствола, прошу разрешения разрядить выстрелом.

Ситуация была штатная. Алексей принял решение: разрешить, предварительно снова подняв мишени. Спросил командира:

— Мишень видишь?

Тот ответил утвердительно.

— Огонь.

Потом он всю жизнь ругал себя за эту команду. Командир машины принял габаритные огни соседней БМП за подсветку мишени. БМП прошило насквозь.

Всё дно машины было залито кровью. Командира пострадавшей БМП убило наповал, наводчика, сидевшего впереди, ранило.

Последовали прокурорские проверки, произошедшее квалифицировалось как «несчастный случай, повлекший за собой тяжкие телесные повреждения и смерть». На суде командир центральной машины бился в истерике и кричал, чтобы его расстреляли. Ему дали два года.

Всего этого Алексей простить себе не смог, холя формально ни в чем виноват не был. Месяц он пил по-черному, на службе не появлялся. Потом написал рапорт об увольнении. Начальник штаба подполковник Паничкин тщетно уговаривал его подумать, но Алексей был непреклонен. В роте его больше не видели.

Через два месяца пришел приказ об увольнении. Все это время Алексей просуществовал в пьяном угаре не разбирая, день на дворе или ночь.

В таком состоянии его и загрузили в поезд бывшие сослуживцы. Через четверо с половиной суток он был в Москве…

…Алексей очнулся от звона разбитого стекла. Под ногами валялись осколки стакана, из крана на полную мощь хлестала вода.

Охота было опять, в который раз вспоминать всю эту дребедень! Давал же себе слово больше об этом не думать, жить сегодняшним днем, так нет: тянет прошлое, хоть отлично известно, к чему ведут подобные размышления.

Голова болела уже нестерпимо, раскалываясь на куски. Отчаянно хотелось выпить.

Алексей крутанул кран, выключил воду, взял веник, смел в совок остатки от стакана, выкинул их в ведро. Потом, тяжело передвигая ноги, дошел до комнаты. Кое-как убрал диван, сунул Пал Палычу кусок заветренной морковки, натянул джинсы и свитер.

Наверное, стоит пойти прогуляться. В холодильнике снова шаром покати, нужно купить что-нибудь из еды, а заодно стиральный порошок. И еще шоколадку для Насти, большую, белую, с орехами и изюмом — кажется, она именно такие любит, вечно разглядывает их в витринах магазинов.

При воспоминании о Насте и особенно о том, что завтра вечером она придет, Алексею стало немного легче. Он накинул куртку и спустился вниз, на улицу.

Дул сырой и теплый ветер. Пахло весной. Над почерневшими сугробами с криком носились вороны.