Книга Карамболь, страница 80 – Александр Ольшанский

— Знаете, Ферди, – сказала Джулия Нуньес ему под конец вечера, когда он уже собирался уходить вместе с родителями, – вы совсем не такой, каким я вас представляла по рассказам мистера Пирса. Вы гораздо… интереснее.

И этот простой комплимент, произнесенный с обаятельной улыбкой, заставил сердце молодого Пирса забиться с такой силой, с какой не билось оно даже при виде редчайшего жука-оленя. Он шел домой по тёмным улицам Мэрилебона, а в ушах у него еще звучал её смех, а в ноздрях словно застрял волнующий аромат ее духов – смесь апельсинового цвета и чего-то неуловимого, пряного.

В тот вечер были заложены первые, робкие камни в фундамент их будущих отношений – отношений, которые всего через несколько месяцев пройдут испытание огнем треволнений, страхом и тайной, и выйдут из них не просто окрепшими, но и закаленными, как сталь того самого моста, что когда-то связал их отцов узами дружбы, а теперь, по иронии судьбы, связывал и их самих.

Тот Лондон, что, конечно, ещё не помнил новорожденный кроха Фердинанд, был городом иных оттенков и запахов. Это был еще довоенный Лондон, где копоть угольных каминов не смешивалась с горечью окопной пыли, а тревога носила частный, бытовой характер. В воздухе витали не предчувствия глобальных катастроф, а запах свежего навоза от лошадиных упряжек на Сеймур-стрит и сладковатый дух прогресса в виде бензиновых выхлопов первых, еще робких автомобилей.

В дуплексе семейства Пирсов царила тихая, но оттого не менее гнетущая паника. Молодой Ричард Пирс, инженер от Бога, чей ум еще недавно оперировал предельными нагрузками, пролетами и сопротивлением материалов, внезапно оказался за бортом профессии. Кризис, сокращения, закрытие перспективного проекта – все это обрушилось на него разом, оставив за дверью его кабинета не просто пустоту, а зияющую пропасть неизвестности.

Каждое утро он, тщательно выбритый и в безупречно отутюженном костюме, направлялся на собеседования. Он шел по улицам, где уже вовсю кипела жизнь: разносчики с криками «Молоко!» и «Уголь!», клерки, спешащие в конторы, гувернантки с детьми. А он был подобно кораблю, потерявшему парус, – цель его была призрачна, а берег недостижим. Он надеялся получить приличную вакансию, ведь он – инженер! Человек, призванный покорять стихии, а не вымаливать место у конторской стойки.

На нервной почве он стал вести себя странно. Его жена, Алисия, замученная недосыпом из-за новорожденного Фердинанда, чей плач по ночам казался саундтреком к их общему несчастью, и страшась неизвестности, с ужасом наблюдала за метаморфозами супруга. Ей было больно и страшно видеть, как этот всегда такой собранный и рациональный человек бесцельно слоняется по дому, словно тень, и периодически, с сосредоточенным видом судмедэксперта, простукивает стены. Сначала она думала, что это новая инженерная методика релаксации, но с каждым днем его поведение становилось все более тревожным.

Он целыми вечерами рылся в старых, пожелтевших чертежах их собственного дома, добытых с невероятным трудом в муниципальном архиве, и метался по комнатам с видом первооткрывателя бинома Ньютона. В его некогда ясных, серых глазах, столь похожих на глаза его сына, загорелся неприятный, лихорадочный блеск. И самое ужасное – он вслух, на полном серьёзе, стал рассуждать о египетских сокровищах.