Книга Карамболь, страница 72 – Александр Ольшанский

Джозеппе Риччи, алчный и несчастный ученик ювелира, и старый меняла Крэбб, три десятилетия томившийся по египетским сокровищам, нашли свой печальный конец – один в темных водах канала, другой за свои дополнительно вскрывшиеся делишки – в еще более темных камерах Скотланд-Ярда. А браслет «Девять Глаз Ибиса», эта изящная безделушка, что стала роковым маятником, отсчитавшим их судьбы, оказался в официальной комнате вещьдоков. Он лежал в одном из бесчисленных ящичков с номерным знаком, запертый на ключ, в обществе потертых кошельков, фальшивых перстней и прочих немых свидетелей человеческих пороков. Казалось, на этом его история и закончилась, канув в лету архивной пыли и судебных протоколов. И так бы, наверное, про него и забыли, вспоминая лишь изредка в полицейских анналах, если бы не причудливая ирония судьбы, пожелавшая сыграть кое с кем еще пару поистине черных шуток.

Однако, спустя примерно полгода, браслет снова всплыл, так сказать. Причем всплыл в самом буквальном и зловещем смысле этого слова.

Труп миссис Оливии Харрисон, жены бывшего констебля Эмиля Харрисона, был обнаружен ранним утром рабочими-докерами у гранитных опор Воксхоллского моста. И на ее запястье, белом и безжизненном, словно речной жемчуг, зловеще переливался в скупом зимнем свете – тот самый браслет «Девять Глаз Ибиса».

Так бывает в этом нелепом театре жизни, где трагедия и фарс идут рука об руку. Желание сэкономить на подарке к дню рождения супруги обернулось для Эмиля Харрисона тюремным сроком и крахом безупречной, на первый взгляд, карьеры. Он даже ни разу не опоздал на службу за двадцать лет, всегда являлся в участок с сияющими, как медный таз, сапогами и мог с непоколебимой важностью прочесть лекцию о соблюдении закона любому зазевавшемуся обывателю. Но, как обычно бывает, в тихом омуте черти водятся.

Миссис Оливия Харрисон, еще ничего не подозревая, долго и с восхищением любовалась подарком мужа в то утро. То утро, которое стало утром ее сорокового дня рождения. Она сидела в своей гостиной в двухэтажном таунхаусе на Сеймур-стрит, что стоял, как нарочно, в тени готической церкви Святого Луки, чьи строгие шпили пронзали низкое небо, словно устремляясь к Богу, в то время как у их подножия разворачивались столь земные и грешные драмы.

Их квартира была образцом респектабельной бедности, столь характерной для мелких государственных служащих. Чисто выскобленный пол, покрытый хоть и потертым, но добротным ковром; камин, в котором вечно тлело всего одно-два полена, дабы сэкономить уголь; полки с дешевыми романами в потрепанных переплетах и гордость миссис Харрисон – фарфоровая статуэтка скай-терьера, купленная на распродаже. Из окна открывался вид на узкую улицу, где дома, будто устав от собственного почтенного возраста, тесно жались друг к другу, а по утрам разносчик с тележкой выкрикивал: «Уголь! Прекрасный кардиффский уголь!», и его голос, хриплый и пронзительный, будил всех обитателей Сеймур-стрит вернее любого будильника.

В то роковое утро миссис Харрисон, заварив себе чашку не слишком крепкого чая, подняла руку, чтобы поправить прическу, и лучи зимнего солнца, едва пробивавшиеся сквозь туман и оконное стекло, упали на браслет. Девять хризолитов загадочно переливались, словно подмигивая ей своими зеленовато-золотистыми глазками. Она не знала ни его истории, ни его кровавого пути. Для нее это был символ любви и внимания мужа, долгие годы бывшего сущей загадкой в вопросах подарков. «Наконец-то, – думала она с умилением, – Эмиль постарался. Должно быть, занял у кого-то, милый». Радость ее была полной, безоблачной и, увы, столь же хрупкой, как и тот фарфоровый терьер на камине.