Книга Карамболь, страница 59 – Александр Ольшанский

— О чём думаешь? – лениво спросила Джулия, положив голову ему на грудь.

— О карамболе, – честно ответил Фердинанд. – Как один неверный удар может разбить все шары и изменить игру.

— Или собрать их в идеальную комбинацию, – парировала она. – Сегодняшний вечер, например, считай, что ты положил идеальный карамболь. – Она задумалась. – Хотя, если честно, я до сих пор не очень понимаю правила этой игры. Но, кажется, она мне нравится.

Она замолчала, прислушиваясь.

— Видимо, они всё ещё копошатся там? – сказала она, кивнув в сторону стены, смежной с домом Паркеров.

За стеной слышались голоса Паркеров. Миранда что-то говорила Уолтеру ласковым, успокаивающим тоном. Слышался гулкий бас Джинджера. Обычные семейные звуки. Но для Фердинанда и Джулии они теперь звучали как обманчивая идиллия, за которой скрывалась тень ломбарда зловещего мистера Крэбба и черные воды Темзы, унесшие жизнь Джозеппе Риччи. Версия Уолтера была рассказана. Но это был явно не конец всей истории. Скорее, начало новой, куда более мрачной главы.

Фердинанд закрыл глаза. Тревога никуда не делась, она притаилась где-то на краю сознания, но сейчас её заглушали тепло другого тела, непривычное чувство близости и странное, горьковато-сладкое осознание того, что его старая, предсказуемая жизнь осталась в каком-то другом, далёком измерении. Он пересёк некую черту, и обратного пути не было. Но, глядя на спящее лицо Джулии, освещённое лунным светом, он понимал, что, возможно, это и к лучшему. Даже если завтра его ждёт тюрьма или виселица, сегодняшняя ночь стоила того.

Туман пришел в Лондон не спеша, как незваный, но уверенный в своей правоте гость. Он начал стелиться по Темзе еще глубокой ночью – белесые, робкие клочья пара, рожденные соприкосновением холодной воды с теплым, накопленным за день воздухом. К утру эти клочья сгустились, объединились, превратились в молочно-белую, почти осязаемую субстанцию, которая медленно, но неумолимо поползла на город.

Это был не просто туман. Это была стихия. Он заполнял собою всё – улицы, переулки, скверы. Он вползал в замочные скважины, просачивался под двери, оседал на одежде холодной, липкой росой. Фонари, еще не погасшие с ночи, светили в этой белой тьме тусклыми, расплывчатыми пятнами, не столько освещая путь, сколько подчеркивая непроглядность окружающего мира. Лондон проснулся в объятиях призрака. Звуки – скрип повозок, шаги прохожих, далекие гудки – доносились как будто из-под воды, приглушенные, искаженные, лишенные направления.

В таком Лондоне можно было безнаказанно совершить любое преступление. Или инсценировать любое чудо.

В доме Паркеров царило напряжение, по своему накалу не уступавшее густоте тумана за окном. Никто, по сути, не спал. Джинджер, облачённый в свои самые старые, испачканные мукой рабочие брюки и куртку, похаживал по кухне, сверяясь с часами каждые тридцать секунд. Миранда, бледная как привидение, хлопотала у плиты, но ее движения были механическими; она то и дело подходила к окну и с тревогой вглядывалась в белую пелену, за которой скрывался их палисадник и судьба.

Уолтер, тоже одетый в одежду для грязной работы, сидел на стуле и тщетно пытался доесть яичницу. Вилка дрожала в его руке.

— Не могу, – сдавленно сказал он, отодвигая тарелку. – В горле ком.