Книга Карамболь, страница 48 – Александр Ольшанский

— Так что же нам делать? – в отчаянии спросил он.

— Ждать, – снова сказала Джулия, но на этот раз в её голосе прозвучала сталь. – И молчать. Пока мы не узнаем больше. А еще… – Она посмотрела на пробегавшего мимо разносчика газет. – Мне интересно, что скажет на все это мистер Крэбб. Ведь его помощник погиб. И браслет… браслет теперь у полиции.

Они сидели на скамейке возле дома Пирса, погруженные в тягостные размышления. Вечерние сумерки медленно подползали, окрашивая стены в сизые, печальные тона. Солнечный день сменился вечером полным мрачных предчувствий. И где-то в этом огромном, равнодушном Лондоне бродил – или скрывался – человек, который знал разгадку этой трагедии. А может, и не один.

Лондонский туман в тот день был особенным. Он не был ни зловещей желтой пеленой, выедающей глаза, ни романтической дымкой, скрадывающей контуры зданий. Нет, это был туман деловой, практичный, этакая серая вуаль, сквозь которую жизнь большого города проступала приглушенно, но упорно, как сквозь вату доносится шум с улицы. Он заползал в переулки, оседал на витринах мясных лавок, заставляя тускло мерцать газовые рожки, и придавал всему происходящему оттенок тайны, словно сама природа решила подыграть Уолтеру Паркеру в его сомнительном предприятии.

Сам Уолли, впрочем, мало думал о тайнах мироздания. Он шагал по мостовой с таким видом, будто за ним по пятам шел отряд королевских гвардейцев, а в кармане у него лежала не безделушка, а государственная печать. Его внутренности напоминали сейчас клубок из дерганых, трепетных червей. С одной стороны, его распирала жадность, та самая, что заставляет бухгалтера подделывать счета, а лорда – торговать совестью. С другой – его сжимал страх, холодный и липкий, как подвальная сырость. А посередине этой метафизической борьбы сидела упрямая мысль: «Это моё! Дед украл, я нашёл. Значит, моё!»

Ломбард мистера Крэбба располагался в одном из тех переулков, куда солнечный свет заглядывал лишь по большим праздникам, и то из вежливости. Вывеска, некогда гордо гласившая «Ссудная касса и комиссионный магазин Крэбба», теперь висела криво, и буква «С» угрожающе отходила от стены, словно собираясь нырнуть в лужу. Витрина была заставлена пыльным ассортиментом человеческих неудач: парой потускневших канделябров, грудой потрепанных книг, гитарой с одной струной и чучелом кота столь свирепого вида, что, казалось, оно могло и само дать сдачи.

Уолли, сделав глубокий вдох (что было ошибкой, ибо воздух в переулке пах затхлостью, кошачьей мочой и безнадегой), толкнул дверь. Над головой звякнул колокольчик, прозвеневший так жалобно, словно его вешали не для оповещения, а для отпевания.

Внутри пахло еще сильнее. За прилавком, напоминавшим бастион, возвышался сам мистер Крэбб. Человек он был угрюмый, сухой и костлявый, с лицом, которое, казалось, навсегда застыло в выражении легкой брезгливости. Его глаза, маленькие и пронзительные, как булавки, уставились на Уолли с немым вопросом, сулившим мало хорошего.

— Чего? – процедил Крэбб, экономя даже на звуках.

— Я… к Джозеппе, – выдавил Уолли, чувствуя, как предательский пот струится у него по спине. – Он ждёт.

Из-за тяжелой портьеры в задней части лавки появился Джозеппе Риччи. Сегодня он выглядел не столько горячо влюбленным итальянцем, сколько хитрым и деловым макаронникои. Его глаза, черные, как маслины, блестели от нетерпения.