Книга Запах смерти, страница 14 – Эндрю Тэйлор

Так прошла минута-другая. Звук стал тише, а затем и вовсе прекратился.

К этому времени меня окончательно сморило. И, уже засыпая, я подумал, что это, наверное, плакал ребенок. Но, слава Всевышнему, кто-то утер ему слезы.

Моя дорогая дочь…

Я отложил перо и выглянул в окно. Как найти слова, которые помогут мне достучаться до пятилетнего ребенка? Как с расстояния в три тысячи миль заверить мою ненаглядную Лиззи в своей отеческой заботе и любви?

После пятинедельного путешествия я благополучно прибыл сюда в таком же добром здравии, как и тогда, когда оставлял тебя в Шеппертоне. Расставаясь с тобой, я находил утешение лишь в твердом убеждении, что тебе будет лучше там, где ты сейчас, чем рядом со мной.

Банально, подумал я. Банально, банально, банально. Она должна понять, что я в безопасности и думаю о ней. Все лучше, чем ничего.

Прошу, передай мои наилучшие пожелания своей тете и попроси ее писать мне каждую неделю, чтобы я знал, как у вас дела.

Я напомнил себе, что отцу положено давать своим детям нравственные наставления. И при воспитании молодежи нежные чувства по большей части должны быть в компетенции нежного пола.

Если ты меня любишь, постарайся вести себя достойно в любой ситуации и по-доброму относиться ко всем живым существам. Постарайся также добиться успехов, возможность для достижения которых я тебе предоставил, и это обеспечит тебе горячую любовь твоего преданного отца.

Э. Сэвилл

На сей раз я яростно швырнул перо, забрызгав чернилами стол. Но секунду спустя я передумал и, обмакнув перо в чернила, размашистым почерком написал:

Постскриптум. Очень странно снова чувствовать под собой твердую землю. Она не колышется, как море. В Нью-Йорке чудовищно жарко и жизнь бьет ключом. Здесь полно наших солдат, которые кажутся очень бравыми в своей красивой форме. Я видел в гавани много больших кораблей. Этой ночью я спал на пуховом матрасе размером со слона.

Я сложил письмо и, написав адрес, приготовился запечатать. Было еще совсем рано, и солнце пока не дошло до этой стороны дома. Я взял новый лист бумаги и написал:

Моя дорогая Августа, мы благополучно прибыли в Нью-Йорк после морского перехода, продолжавшегося пять недель и два дня. Это…

Я снова сделал паузу. В данный момент мне было никак не придумать, что написать после слова «это». Августа навряд ли захочет узнать, что здесь очень жарко, а мой матрас был величиной со слона. И тем более она не захочет узнать, что я живу под одной крышей с женщиной, от которой пахнет розовым маслом.

Пока я размышлял, три капли чернил упали с кончика пера, забрызгав бумагу. Чертыхнувшись, я скомкал листок и швырнул в пустой камин. Затем отложил перо, подпер голову руками и посмотрел на открывавшийся из окна вид.

Письменный стол был придвинут к единственному окну спальни, выходившему в небольшой старомодный сад с кустами и гравийными дорожками. Слева от сада располагался хозяйственный двор с рядом пристроек, а справа, за высокой стеной, пролегала другая улица: дом судьи Винтура стоял на перекрестке.

В дальнем конце сада, в углу между задней стеной и длинной боковой стеной, был построен приподнятый над дорогой квадратный павильон из красного кирпича с угловой кладкой и архитравами, отделанными камнем. Рядом с павильоном находилась узкая калитка на улицу. Короткая лестница вела к застекленной двери в стене павильона, обращенной в сторону дома, ну а в двух других стенах были устроены высокие окна. Что-то вроде летнего домика, подумал я. Интересный образчик газебо или бельведера. Лиззи понравилось бы здесь играть. Я непременно опишу павильон в очередном письме к дочери.