Книга Несовершенство, страница 130 – Татьяна Миненкова

В подтверждение собственных слов он широко зевает, прикрывая рот свободной от большой деревянной ложки рукой. От его взъерошенных волос, от тёмных кругов, обозначившихся на лице, от усталости, читающейся в каждом жесте, в груди болезненно щемит: не то жалость, не то снова непрошенная нежность. Лекс же действительно погряз в работе и моих проблемах.

— Хочешь, помогу? — предлагаю я с готовностью. — В отличие от тебя, я весь день проспала и набралась сил.

— Всё уже готово, конфетка. Если хочешь помочь — подай плоские тарелки.

Я повинуюсь, и через несколько минут мы устраиваемся за столом, среди папок с делами, обрывков протоколов и карандашных заметок. Сидим друг напротив друга, отрезаем от куриного филе горячие куски и едим. Молча. И пережёвывая мясо, я размышляю о том, что не будь мама изначально настроена против Лекса так категорично, он бы наверняка ей понравился. С его склонностью к здоровому питанию и спорту они точно нашли бы общий язык. Но нет — ей подавай Сахарова, который «нашего круга». Да не хочу я быть в таком круге! Вообще, ни в одном круге, где нет Лекса, быть не хочу.

— Чего ты хмуришься? — без труда улавливает он моё настроение.

— Ничего, — бормочу я, доедая остатки соуса из тарелки — не озвучивать же ему собственные мысли.

Он отвечает усталой усмешкой. Убирает тарелки со стола, сам моет посуду, пока я наливаю чай, пить который мы уходим на лоджию. Почему-то пить чай именно там, глядя на раскинувшийся внизу город, приятнее. Это как телевизор, только гораздо интереснее: сверкают огни фонарей и светятся разноцветными квадратиками окна, несутся по дороге автомобили и горят яркими пятнами вывески. Вид успокаивает, напоминая о том, что жизнь продолжает идти своим чередом, делая наши проблемы мелкими, почти незаметными на фоне не прекращающегося ни на мгновение ритма городской жизни.

Чтобы не мёрзнуть, я заворачиваюсь в одеяло и с ногами забираюсь в кресло. Лекс курит, облокотившись о широкий подоконник. Сейчас нам даже молчать вдвоём хорошо. Мы так и остановились на том рубеже, который не сумели перешагнуть, но пока оба слишком устали, чтобы предпринимать какие-то шаги в его сторону.

Волков зевает всё чаще, а глядя на него, зеваю и я. В конце концов, не выдержав, легко отбираю у него, сонного, очередную сигарету и тушу в переполненной пепельнице. Он сопротивляется слишком вяло. И когда мы отправляемся спать, закрывает глаза, едва, голова касается подушки. Притягивает меня спиной к себе, легко касается губами волос на моей макушке. Но мне не спится.

— Лекс, — шёпотом зову я и напоминаю: — Ты обещал рассказать, почему для тебя важно, чтобы я записалась к врачу.

— Серьёзно, конфетка? Сейчас? — сонно бормочет он. — Давай завтра, а?

— Завтра снова будет не до того. Или это долгая история?

— Нет, конфетка, — в его тоне не то досада, не то раздражение. — История короткая, даже слишком. Ты ведь уже успела понять примерную суть моей работы? Мы расследуем то, обо что другие службы не станут марать руки. Чувствительность к чужому горю, боли и к смерти в целом притупляется очень быстро. Но каждый следователь запоминает свой первый выезд — детально: ощущения, запахи, мысли. Остальные стираются и идут сплошной чередой, выделяясь лишь чем-то наиболее кровавым или эффектным.