Книга Печатница. Генеральский масштаб, страница 11 – Алена Шашкова

Он ощущался странным, но очень нужным внешним скелетом, который помогал не сгибаться, давал опору сейчас, когда я все еще не понимала, кем ощущаю себя — Мариной или Варварой. Кто бы мог подумать?

Когда Дуня освободила меня от всех промокших юбок, я подошла к умывальнику. Над ним висело мутноватое зеркало в бронзовой оправе.

Варя была рыжей, или, как отец говорил, солнечной девушкой с синими глазами и россыпью веснушек на лице. Брови вразлет, острый подбородок и чересчур бледная кожа. Симпатичная, но не красотка. Запоминающаяся, но не сногсшибательная.

Простая девочка, которой было суждено прожить всего девятнадцать лет.

Я плеснула себе в лицо холодной водой, что уже стояла здесь, а потом смешала ее в тазу с той, что принесла Дуня. Я с особым усердием терла себя жестким полотенцем, словно пытаясь доказать, что я — это я. И тело это точно мое, потому что его чувствую я.

Это моя новая реальность. В которой было нельзя тратить время впустую.

Быстро натянув простое, сухое рабочее платье — тут я настоятельно отказалась от помощи кормилицы — я безжалостно заплела тугую косу. Варенька была одарена такими густыми волосами, что у меня даже пальцы устали.

— Распорядиться накрывать обед? — спросила Дуня, когда я закончила.

Желудок предательски заурчал, напоминая, что Варенька привыкла к распорядку дня. Но в гробу я видела этот уклад, когда на кону стояло выживание.

— Нет, — я покачала головой. — Займись папенькой.

Я собиралась в типографию. И была уверена, что там может ожидать меня неприятный сюрприз.

Считай, накаркала.

Я спустилась по узкой деревянной лестнице для прислуги в передний двор. Здесь тоже все было вымощено булыжником, поэтому было не так грязно. Пустая конюшня и гараж для экипажей стали молчаливыми свидетелями того, как пришлось вложиться хозяину, чтобы расширить типографию.

Но если он решился на такие траты и риск, значит, у него были какие-то расчеты? В какой момент все пошло наперекосяк? Я непременно узнаю.

Типография располагалась в длинной одноэтажной пристройке справа от ворот. Она тянулась вдоль Немецкой улицы и выходила на нее большими окнами с дешевым стеклом. Тишина, которая напрягла меня, когда я зашла во двор, была лишь симптомом. Но очень нехорошим.

К моему глубочайшему сожалению, опасения подтверждались — типография стояла. И, как выяснилось, вовсе не из-за отсутствия заказа. Из-за сюрприза от Карла.

— Где все? — спросила я, зайдя внутрь.

Оба мужика, одетые в ватные куртки, шерстяные штаны и валенки, вскочили с лавки в углу, быстро отложив, даже почти отбросив, луковицы, которые жевали. Я кинула взгляд на стол. Самовар, похоже, горячий, глиняные чашки и… миски с луком. Водки нет. Значит, не пили, уже хорошо.

— Так это, барышня… — тот, что постарше, седой и с окладистой бородой, стянул шапку и смял ее. — Дядька ж ваш, он это… Пришел и сказал, что батюшка при смерти, а типография закрывается. Все и разошлись…

А вот это плохо. У Фридриха в типографии в лучшие времена работали человек десять — пятнадцать.

— А вы, значит, остались, — переспросила я, осматриваясь.

— Так мы… — он мялся, не зная, что ответить.

— Мы здесь еще при старом хозяине работали, — мрачно сказал второй. Моложе, суровее, крепче. Хороший работник. — Пока в гробу барина не увидим, никуда не уйдем.