Книга Невеста поневоле, или как отказать дракону, страница 103 – Анастасия Энковская

Я вернулся в замок один.

Вечером сидел у камина с бокалом в руке и думал о вещах, о которых до этого предпочитал не думать вовсе. О людских сказках. О том, что подобные истории редко рождаются на пустом месте. Они искажаются, огрубляются, обрастают страхами, глупостью, приукрашиваниями, но ядро почти всегда остается. И если люди из ее мира веками рассказывали друг другу о драконах, которые воруют женщин, сидят на золоте и считают чужое своей добычей, то что, если дело не только в их фантазии? Что, если в этих сказках действительно жива память о чем-то, что когда-то было?

Магия существует. Переходы между мирами, как бы ни хотелось жрецам объяснять их исключительно волей богов, тоже существуют. Значит, и связь между мирами когда-то могла быть иной. Более тесной. Более проницаемой.

А если так, то люди могли знать драконов не по выдумке.

И если они их помнят именно так, то мысль, пришедшая мне в голову той ночью, оказалась особенно неприятной: что, если драконы когда-то действительно достали их настолько, что люди предпочли вытолкнуть нас из своей истории, превратить в сказочных чудовищ и захлопнуть двери между мирами? Что, если законы, к которым я привык, вся логика выбора невест, вся наша спокойная уверенность, что женщину можно встроить в род, дать ей дом, статус, защиту и считать вопрос решенным, — все это со стороны выглядит ровно так, как она и сказала? Как история про дракона, который считает чужую невесту возможной добычей.

Мысль была отвратительной.

Я не любил смотреть на привычные вещи с чужой, слишком прямой точки зрения. Не любил особенно тогда, когда эта точка зрения отказывалась быть очевидно глупой.

К утру злость улеглась. Не исчезла. Просто приняла более привычную форму — холодную, собранную, пригодную для жизни. Я встал, занялся делами и уже через несколько часов снова поехал к ней.

Упрямство? Возможно. Но не только.

Если тот разговор что-то и доказал, так это одно: меня нельзя было сломать одним неприятным сравнением, а ее — одной красивой демонстрацией силы. Значит, оставалось продолжать. Не как мальчишка, обиженный на то, что женщина не оценила его блеск. И не как хозяин, требующий покорности за проявленную щедрость. А как человек, который почему-то уже не может свернуть с выбранной дороги просто потому, что его на ней однажды укололи правдой.

Я продолжил привозить ей фрукты и сладости.

Она продолжала благодарить. Также сдержанно и также спокойно и также без явной неприязни. Именно эта перемена поначалу даже обнадеживала.

Исчезли острота, колкость, тот немедленный внутренний отпор, с которым она раньше встречала почти каждое мое появление. Алина стала ровнее. Тише. Иногда даже казалась задумчивой. Я начал надеяться — не всерьез, не глупо, но все-таки, — что время делает свое дело. Что ее боль теряет прежнюю резкость. Что имя Кости уже не живет в каждом втором ее вдохе. Что рядом со мной она постепенно учится не только защищаться, но и просто быть.

Это была ошибка.

Третий месяц беременности уже вполне обозначился. Не настолько, чтобы посторонний человек ахнул от очевидности, но достаточно, чтобы я замечал это всякий раз, как только видел ее. Живот округлился мягко, еще по-девичьи почти скромно, но уже несомненно. И в этих переменах было что-то одновременно трогательное и мучительное. Она становилась спокойнее внешне, мягче в движениях, но не слабее. Скорее наоборот — собраннее. Глубже. Как будто все главное в ней постепенно смещалось внутрь.