Книга Цвет ночи. Глубокий красный, страница 74 – Лера Виннер

— В отличие от изумленной публики.

Ее смех огнем прокатывался по венам вместе с кипящей кровью. Уже с откровенной поспешностью расправляясь с ее одеждой, Зейн мимолетно вспомнил недоумение, смущение и тщательно сдерживаемую радость, прочитанные в ее улыбке, когда она впервые нашла на соседней подушке маленький букет фиалок.

Сверкающая отраженными в ней теплыми и гостеприимными огнями Парижа зелень глаз потемнела, постепенно меняя оттенок, становясь сначала темно-синей, а после — серо-голубой. То слишком светлой, почти водянистой, то сумрачной, как грозовое небо.

Гибкое и сильное тело, способное выдержать практически что угодно, сменилось под руками ощущением странно хрупкого, ошеломляюще живого. Хватка на его плече из безапелляционно уверенной сделалась едва ли не робкой. Такой, что хотелось не продолжать, а успокоить, касаясь губами задрожавших пальцев…

Вспоровшая спасительную темноту боль оказалась чудовищной.

Она вытягивала жилы, заставляла рваться куда-то из последних сил, лишь бы заглушить, притупить её хоть немного.

Собственный хрип ударил набатом, вынудил замереть в тщетной попытке прислушаться к себе, нащупать мутным разумом нечто, за что можно было бы зацепиться.

Беззвучная и бесконечная пустота сменилась обилием звуков и тошнотворных запахов, и он малодушно променял бы всё это на дальнейшее падение без конца и начала, но делать правильный выбор было уже поздно.

Сильные и хорошо знакомые руки подхватил, удерживая его на своей стороне реальности, до боли прижали к остужающей горячую кожу поверхности, пропуская в пылающее сознание чересчур земной аромат чистого постельного белья.

Покидавшая его тело с чопорной погребальной неторопливостью кровь вскипела и вспенилась, устремляясь обратно, и по глазам сквозь опущенные веки ударил ослепительно яркий свет.

* Эйфелева башня

Крови было так много, и пахла она настолько отвратительно, что к горлу подкатывала дурнота.

Смывать ее приходилось прямо на полу в ванной, и Эрика старательно смывала, где-то оттирая от кожи засохшую корку, где-то бережно снимая салфеткой свежие подтеки.

В ответ на каждое прикосновение так и не пришедший в себя Зейн рычал отчаянно и злобно, так, словно готов был разорвать, но сделать это отчего-то не торопился.

Временами это рычание переходило в низкий, полный боли скулёж, от которого кровь сначала проступала на разбитых губах, а после начинала идти горлом, с отвратительным бульканьем выплескивалась сильными неравномерными толчками, вскрывая изнутри глубокий порез на шее.

Эрика продолжала смывать ее, с убийственным хладнокровием считая эти порезы, ожоги и раны. Отмечала про себя отсутствие инструментов и профессионализма, силу ударов, переломы, трещины, выбитые суставы и порванные сухожилия.

Крови было столько, что она затапливала помещение, пачкала руки, одежду и волосы, застила глаза и забивалась в глотку.

Вместе с ней в водосток уходил и ядреный коктейль из не менее омерзительных кислых запахов, удушающих своей интенсивностью даже того, кому дышать не нужно было в принципе.

Что все закончилось она поняла, лишь обнаружив до зубного скрежета знакомую крошечную родинку на пояснице справа.

Эта родинка, производившая на нее абсурдный разрушительный эффект, тысячу раз была исследована губами, языком и пальцами, и коснувшись ее сейчас, Эрика наконец отмерла, смогла сомкнуть и разомкнуть кажущиеся сухими и горячими веки.