Книга Алинкин цветочек, страница 68 – Юлия Серьга

— Ложись, — сказала она.

Мы легли на лавки у печки, укрылись. Усталость навалилась тяжелая, но сон не шёл. В бараке было шумно — мужики не спали, сидели у котелка, курили самосад, разговаривали вполголоса. Я притворилась спящей, но слушала.

— Игната жалко, — сказал один, молодой, с рыжей бородой. — Хороший был мужик. Трезвый — тихий, работящий. А пьяный — ну, всяко бывало.

— Пьяный он и замерз, — отозвался другой, постарше, с сединой в усах. — Не впервой ему было. Но в тот раз — не повезло.

— Не повезло, — согласился третий. — А может, и не просто так. Говорят, тетка, знахарка его, Домна, наговоры делала. А эта жена у него — немая, странная. Соседи говорят, что ведьмы они. Не сажают огород и скотину не держат. Не наши они.

— Типун тебе на язык, — рявкнул Егор. — Домна людей лечит, отварами спасает. Мою жену от лихоманки выходила. А девка немая — она и есть немая. Что с неё взять? Нечего на людей наговаривать.

— А торговец тот, Тимофей Павлович, — не унимался рыжий. — Он что, зря говорил? Он приезжий, ему виднее. Губернатору, говорят, донес. Ведьм, говорит, велено выжигать.

— Тьфу на него, — сплюнул седоусый. — Приезжий он, своего носа не видит. А мы Домну знаем. Она не ведьма. И барин за неё.

— Барин, — хмыкнул кто-то из темноты. — Барину что? Он в усадьбе, ему не страшно. А нам с ведьмами в одной деревне жить — не к добру.

— А ты видел, как она над травами шепчет? — спросил рыжий. — Я видел. Она и над больным водит, шепчет что-то. Не иначе как наговоры.

— Шепчет, потому что молитвы читает, — отрезал Егор. — Лечит — вот и шепчет. Ты бы, Ванька, лучше на себя посмотрел. Сам-то у бабки Феклы, заговор брал, когда скотина болела.

В бараке засмеялись, негромко, но Ванька обиженно замолчал.

— А что делать-то будем? — спросил седоусый. — Ежели губернаторский гонец придёт, нам всем несдобровать. Укрывать ведьм — тоже грех.

— Никого мы не укрываем, — сказал Егор. — Переночуют — и уйдут. А кто донесет — того я сам в лес сведу, дорогу показывать. Поняли?

Мужики молчали. Кто-то закашлял, кто-то поправил дрова в печи.

— Тимофей тот, — снова заговорил седоусый, — не просто так на Домну указал. Сказывали, он хотел Акульку взять за себя. А Домна отказала. Вот он и осерчал.

— Вдова — она вдова, — вздохнул кто-то. — Игнат помер, ей теперь хоть за торговца, хоть за кого. А она — нет. Видно, чует что плохое, или просто переборчивая выискалась.

— Или Домна ей запретила, — вставил Ванька.

Мужики снова замолчали. Только дрова потрескивали в печи.

— Жалко бабу, — сказал наконец седоусый. — Одна, с немой. И куда они пойдут?

— Куда-нибудь, — ответил Егор. — Барин велел. Значит, будет место им.

Он помолчал, потом добавил тихо:

— А вы, мужики, языки за зубами держите. Кто про ночлег узнает — с того три шкуры спущу.

— Ладно, ладно, — заворчали мужики. — Не дураки уж.

Постепенно разговоры стихли. Кто-то захрапел, кто-то завозился на нарах. В бараке стало тихо, только ветер гудел за стеной.

Я лежала с закрытыми глазами, но не спала. Домна тоже не спала — я чувствовала по её дыханию.

— Слышала? — прошептала она еле слышно.

— Слы-шала, — ответила я.

— Не бойся. Мы уйдём. Всё будет хорошо.

— Гармонь, — вспомнила я. — Завтра отдадим?

— Завтра, — кивнула Домна. — Пусть играют. Игнат бы хотел.