Книга Алинкин цветочек, страница 107 – Юлия Серьга

— И как, хорошо рыба водится?

— Сами видели, барышня. А ещё в реке Усе водится судак, чехонь, жерех, осётр. Словно сила какая-то притягивает их сюда. Говорят, магия была у вашего батюшки. Но это секрет, конечно.

Я улыбнулась.

— Много у нас рыбы, хозяйка! — Гришка вдруг оживился. — Всем хватит. А вот если бы вы купили мальков чехони — она для мтевой рыбы самая что ни на есть подходящая.

— Запомню, — сказала я. — А теперь скажи, Григорий. Мне нужен управляющий — разумный, деловой, чтобы за землёй смотрел. Кого посоветуешь?

Гришка задумался.

— Староста из Еремкино, Антип Алексеич, — сказал он. — Молодой, всё успевает, постоянно суетится, работает много. Он бы поля наши поднял.

— Нет, — я покачала головой. — Не нравится он мне. Кого еще?

— Тогда Иван Иванович. Он из Алешкино. Большой, сильный, следит за порядком в деревнях. Лошадь свою имеет.

— Познакомь меня с ним, — сказала я.

---

На следующий день, едва я успела позавтракать, в дверь постучали. Елисей впустил Ивана Ивановича — того самого, кого рекомендовал Гришка. Я ожидала увидеть кряжистого мужика с суровым лицом, но передо мной стоял высокий, широкоплечий мужчина лет сорока, с открытым, чуть рябоватым лицом и густой русой бородой, тронутой сединой. Глаза у него были светло-голубые, спокойные, смотрели прямо и честно. Одет он был просто — чистая льняная рубаха, тёмные порты, подпоясан ремнём с медной пряжкой. На ногах — добротные смазные сапоги, хоть и поношенные, но ухоженные.

— Здравствуйте, барышня, — сказал он негромко, с достоинством. — Иван Иванович Соколов. Вы меня звали, я пришел. Сказывали, дело у вас коптильное затевается.

— Здравствуйте, Иван Иванович, — я указала на лавку. — Садитесь, чай пить будем.

Он сел, положил на колени картуз. Прасковья подала чашку, он взял обеими руками, отхлебнул — степенно, не спеша.

— Расскажите мне про себя, — попросила я. — И про деревню.

Иван Иванович поставил чашку на стол.

— Я, барышня, здешний. Родился в Алешкино, отец мой кузнецом был, и я кузнец. Мать в церкви пела, грамоте меня выучила. С малых лет к хозяйству приучен — и поле пахать, и счет вести. У меня и лошадь своя, и корова, и куры. Жена померла при родах, живу один.

— И как вы хозяйствуете? — спросила я.

Он усмехнулся, видно, вопрос ему понравился.

— Да как все, барышня. С весны до осени в поле на крестьянском наделе — рожь сею, овес, гречу. Мужиков наших знаю всех — кто ленив, кто старателен, кто на выдумки хитер. Споров не люблю, а правду говорю глаза в глаза. Меня уважают, потому что никто про меня худого слова не скажет — я за всех горою.

— А продажи, продавали в этом году что?

Иван Иванович вздохнул.

— Продавали, барышня, как могли. С того, что сами вырастили. Никакого другого дохода не было. Рыбу — её тоже продавали, но она портится быстро.

— А с соседями как? — спросила я, помня про Алакаева.

— С соседями, — Иван Иванович помрачнел. — С Алакаевым мы в мире живём, но без радости. Он человек скупой, свою землю бережет, и чужую может прибрать. Крестьяне его не жалуются — но налоги дерёт, работой гонит.

Он помолчал, потом добавил:

— Что же касаемо коптильни, барышня, я завтра же мужиков соберу. Плотники у нас хорошие — кто у того же Алакаева работал, вернулся. Сделаем, как вы велите. Только, — он замялся, — вы бы, барышня, сами показали, как эту рыбу коптить? А то не знаем мы.