Книга Помощница антиквара 2, страница 29 – Амари Санд

— Посмотрим, кто из нас лучший, Ваша Светлость, — процедила в пустоту комнаты. — Мастер печатей или мастер правды.

В горле противно саднило и удушье никак не хотело отступать. Но я заставила себя выпрямиться и несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

— Саша, ты белее мела, — покачал головой Савелий Кузьмич, появляясь на пороге мастерской.

Я лишь горько усмехнулась, не в состоянии рассказать о нашем разговоре с канцлером. Каждое слово застревало в горле колючим комом, поэтому я просто указала рукой на стол, где лежал медальон князя.

Туров подошел ближе, рассмотрев помимо медальона и новое задание Оболенского. Свиток говорил сам за себя. Однако нельзя было молчать о том, что я у знала о великом князе Романове.

Бросившись к столу, я достала лист бумаги, намереваясь написать правду. Но стоило вывести первые буквы, как меня скрутил очередной приступ удушья.

— Тише, девочка, — старик участливо коснулся моего плеча. — Не горячись. Вижу, произошло что-то важное. Но Оболенский не дурак, знал, что правду можно написать в письме, вот и подстраховался на этот случай. Подумай, может, есть другой способ?

— Другой, — просипела севшим голосом. — Какой другой?

Перед глазами все еще стояли темные фигуры в детской и искаженное ужасом лицо матери Павла. Образы были настолько яркими, будто фильм посмотрела. Фильм, кадры, картинки…

Идея пришла неожиданно. Не уверенная в том, что она сработает, схватила угольный карандаш и начала рисовать.

— Что ты задумала? — старик нахмурился, наблюдая за моими лихорадочными движениями.

Покачав головой, чтобы не задавал лишних вопросов, которые могли спровоцировать новый приступ, я увлеченно выводила на бумаге контуры детской комнаты, резную колыбельку и мужчин, склонившихся над младенцем.

Мои таланты художника оставляли желать лучшего, но навыки реставраторской работы и черчения позволяли передавать малейшие детали. Я, как могла, старалась воспроизвести тягостную атмосферу видения и все, что казалось важным.

На втором листе я изобразила женщину с искаженным от ужаса лицом, вбегающую в комнату, и магический удар, отбрасывающий ее к стене.

— О боги… Это же покойная сестра императора, — выдохнул Туров, прикрывая рот рукой и белея на глазах.

Я схватила следующий лист и нарисовала себя: хрупкую фигуру с туго затянутой удавкой на шее, конец которой сжимал в руке канцлер. Рядом изобразила Клеймора, кабинет и тот самый проклятый ковер с золотыми лилиями из видений, связывая воедино события настоящего и прошлого.

Старик обреченно смотрел на рисунки, осознавая масштабы той бездны, в которую нас обоих затягивала интрига Оболенского.

— Он держит тебя за горло, — пробормотал антиквар.

Молча кивнув, я порывистым жестом смахнула одинокую слезу, не позволяя себе расклеиться.

— Мы покажем это Павлу? — спросил дядя, и я робко кивнула, потому что не видела иного пути для спасения.

Карета Романова остановилась у лавки ровно в полдень следующего дня. Работу над медальоном я закончила, выглядел он теперь как новый.

Разговор впереди предстоял непростой, поэтому в зал я спустилась, взволнованная до предела, нервно прижимая к себе папку с рисунками.

— Добрый день, Александра, — Павел вошел в лавку с теплой улыбкой. — Заехал узнать, как продвигается работа над моим заказом.