Книга Фрейлина поневоле, страница 117 – Алексей Фирсов

— Из-за тебя… из-за твоих интриг мой единственный друг, Александр Куракин, мучается в ссылке в Париже! — с непередаваемой горечью и злостью выплюнул цесаревич, делая еще шаг, так что я почувствовала запах его пудры. — Он заступался за тебя, он пытался спасти тебя от Голицына, а ты использовала его! Ты разбила ему сердце, растоптала его преданность, и теперь из-за тебя умнейший человек Империи оторван от меня и прозябает на чужбине!

При упоминании имени Куракина внутри меня что-то горько и болезненно екнуло, но тут же на смену боли пришел холодный, циничный московский цинизм.

«Мучается в ссылке?»— мысленно усмехнулась я, вспоминая недавнее письмо Амалии.

Перед моими глазами встал образ «Бриллиантового князя», который усыпал свой костюм алмазами, как индийский раджа, блистал в залах Версаля, крутил романы и вовсю нянчил бастарда, рожденного его крепостной наложницей, выбивая для него баронский титул в Вене. Да уж, «мученик» мирового масштаба. Пока я здесь торговала телом и душой, спасая его шкуру, мой Ледяной граф прекрасно обустроил свое парижское гнездышко.

Но Павлу об этом знать было не обязательно. Для него Александр оставался идеализированным другом детства, невинной жертвой потёмкинских интриг.

Я опустила глаза, делая вид, что слова о Куракине ранили меня в самое сердце, и мой голос задрожал от притворных (и каплей настоящих) слез:

— Князь Куракин сам выбрал свой путь, Ваше Высочество… А я лишь пытаюсь выжить в том водовороте, куда меня бросила судьба. Если моя помощь великой княгине кажется вам шпионажем — воля ваша. Но я никогда не желала вам зла.

Павел сурово сжал губы, его челюсти заходили ходуном. Мое напускное смирение немного сбило его с толку, но не уменьшило его подозрений. Он резко развернулся на каблуках, шпоры зловеще звякнули по камню.

— Я не верю ни единому твоему слову, Одоевская, — процедил он через плечо, уходя в темноту коридора. — Помни: Гатчина — это не Зимний дворец. Здесь мои законы. И если я поймаю тебя на горячем… тебя не спасет ни Потёмкин, ни сама Императрица.

Он исчез за поворотом, а я осталась стоять в холодном полумраке, чувствуя, как пальцы леденеют от осознания того, насколько близко подобралась опасность. Маски были сброшены. Наследник престола знал, кто я. И теперь мне нужно было действовать еще тоньше, еще безжалостнее, потому что любая моя ошибка в этих гатчинских стенах могла стать последней.

Глава 56. Рождение наследника и тихая гавань

Наперекор ледяным гатчинским ветрам, непрекращающемуся грохоту барабанов по утрам и постоянному скрытому недовольству Павла Петровича, я оставалась в замке. Оставить Марию Федоровну в такой момент я просто не могла. Для нее я стала единственным островком нормальности, доверенным лицом и живым щитом от безумных вспышек гнева ее супруга.

Зима принесла долгожданное и великое событие. В один из морозных декабрьских дней Гатчинский замок огласился криками роженицы. Роды были тяжелыми, долгими, я сама держала великую княгиню за руку, вытирая холодный пот с ее лба и шепча немецкие слова утешения, пока цесаревич Павел нервно мерил шагами коридор, поминутно стуча тростью о каменные плиты.

Когда под сводами покоев раздался первый, пронзительный детский плач, повисшая тишина взорвалась облегчением. Жена цесаревича родила прекрасного, здорового мальчика. Младенца нарекли Александром — в будущем этому первенцу предстоит взойти на престол и войти в историю как императору Александру I.