Книга Фрейлина поневоле, страница 114 – Алексей Фирсов

Он резко поднялся, накинул тяжелую шинель и вышел из спальни, звеня шпорами по паркету. Через минуту за окном послышался, а затем затих стук копыт его коня.

Я осталась лежать в пустой, остывающей постели, глядя на замерзшее стекло. Колеса имперской машины крутились всё быстрее, унося мужчин моей жизни на порог войны и оставляя меня одну плести интриги на шахматной доске замерзающего, безжалостного Петербурга.

Глава 54. Гатчинский плац и солдатская спешка

Особый курьер доставил послание из Гатчины глубокой ночью. Едва я развернула плотную бумагу, как в нос ударил едва уловимый аромат лаванды, смешанный со стойким запахом сырости. Письмо было написано торопливым, неровным почерком Марии Федоровны, а в нескольких местах чернила расплылись от настоящих, горьких слез. Великая княгиня слезно умоляла, заклинала меня бросить всё и немедленно приехать к нее в Гатчину — загородную резиденцию Павла, ставшую для нее настоящей ментальной тюрьмой.

Оставлять такое послание без внимания было опасно. На следующее же утро, улучив момент после доклада министров, я вошла в малый кабинет Государыни.

Екатерина II сидела за столом, просматривая донесения из южных губерний. Услышав о слезном призыве своей невестки, Императрица лишь брезгливо поморщилась, откладывая перо.

— Езжай, Аннушка, езжай, — вздохнула Государыня, и в ее синих глазах мелькнуло раздражение. — Мой сын совсем запер бедную девочку в этих своих гатчинских казармах. Изнуряет ее своими прусскими порядками. Побудь с ней, приведи в чувство. Мне нужен здоровый, крепкий внук, а не чахлое дитя, выношенное в постоянном страхе.

Получив высочайшее разрешение, я не стала терять ни минуты. Уже через час моя тяжелая дорожная карета катила по заснеженному тракту, унося меня прочь от блестящего Петербурга в суровое, военизированное королевство цесаревича.

Гатчинский замок встретил меня суровым, серым величием и пронизывающим, ледяным ветром. Здесь не было и следа праздничной роскоши Царского Села или Петергофа. Всё вокруг дышало сухой, бездушной военной дисциплиной Фридриха Великого.

Едва экипаж въехал на огромный, вымощенный камнем плац перед дворцом, как до моих ушей донеслись зычные, яростные крики. Я выглянула в окно кареты и невольно сжалась от отвращения.

На замерзшем плацу шла жестокая, изматывающая муштра. Десятки солдат и офицеров, затянутые в удушливые, тесные мундиры прусского кроя, застыли в неестественных позах, боясь даже вздохнуть. Посреди этого строя метался сам цесаревич Павел Петрович. Низенький, курносый, в треуголке, надвинутой на самые брови, он выглядел абсолютно безумным.

При малейшей ошибке солдата или неверном повороте головы офицера Павел буквально взрывался. С его губ слетал оглушительный, грязный матерный ор, совершенно не подобающий наследнику великого престола. Он подбегал к провинившимся и со всей силы колотил их тяжелой деревянной тростью по плечам, спине и холеным лицам. Офицеры стояли навытяжку, не смея закрыться от ударов, пока по их щекам струилась кровь, а Павел продолжал неистово вращать водянистыми глазами, брызгая слюной от ярости.

Я поспешно отвернулась от окна, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Этот человек однажды станет самодержцем всероссийским, и власть в руках столь неуравновешенного тирана пугала меня, Алису из двадцать первого века, сильнее любых дворцовых заговоров.