Книга Фрейлина поневоле, страница 119 – Алексей Фирсов

Я позволила Джеймсу самому снять с меня тяжелое парадное платье. Мои движения были медленными, лишенными прежнего вызывающего вызова. Впервые за всё время нашего романа я была удивительно скромна и трепетно нежна, полностью отдаваясь его воле.

Когда мы оказались на шелковых простынях, я не пыталась доминировать или диктовать свой ритм. Я укрылась в его сильных, теплых руках, как испуганная птица прячется от бури. Я принимала его поцелуи — медленные, полные благоговения и трепета — с тихим, покорным вздохом. Моя нежность, сменившая прежний яростный огонь, ошеломила Джеймса сильнее, чем любая из моих прошлых смелых выходок. Он ласкал меня так бережно, словно боялся, что я снова исчезну в туманах Гатчины, шептал бессвязные, горячие признания на английском, а я лишь крепче прижималась к его груди, чувствуя, как лед вокруг моего сердца начинает медленно, каплей за каплей, таять.

Это не была игра шпионки и дипломата. В эту ночь нежности я, Алиса из двадцать первого века, просто позволила себе быть слабой женщиной, нашедшей свою тихую, надежную гавань в руках мужчины, который любил меня по-настоящему. И пусть завтра шахматная доска Империи снова придет в движение, эту ночь нежности у меня не мог отнять никто.

Глава 57. Двойные зеркала и лондонские банки

Пока я безвыездно находилась в Гатчине, оберегая покой молодой великой княгини и качая колыбель будущего императора Александра, политический ландшафт Петербурга в очередной раз изменился. Семен Зорич, чьи бурные карточные баталии еще недавно гремели на всю столицу, стремительно потерял свое влияние. Его неуемный азарт, огромные проигрыши и, главное, дерзкие попытки перечить всесильному Григорию Потемкину переполнили чашу терпения Государыни. В мае 1778 года Екатерина II окончательно отправила своего фаворита в опалу, удалив от двора. На шахматной доске Зимнего дворца снова сменились фигуры, но я узнала об этом уже постфактум.

Обсудить эту новость мы решили в тишине и уединении особняка английского посла на Английской набережной.

Наступил тихий, прозрачный весенний вечер. В спальне Джеймса царил уютный полумрак, согретый ароматом дорогого табака и тонким шлейфом моих парижских духов. Мы лежали в постели, укрывшись мягким шелковым одеялом, усталые и счастливые после долгих часов неистовой нежности. За огромными окнами особняка питерское небо медленно окрашивалось в глубокие чернильные тона, и одна за другой на нем зажигались первые, пока еще бледные вечерние звезды, отражаясь в темной воде Невы.

Джеймс лениво перебирал мои растрепанные волосы, его пальцы едва ощутимо касались моей шеи. Но, несмотря на расслабленную позу любовника, его дипломатический ум не засыпал ни на минуту.

— Значит, Зорич всё-таки вылетел в трубу, — негромко произнес лорд Мальмсбери, прерывая тишину. — Потемкин снова доказал, кто истинный хозяин в этой империи. Впрочем, меня сейчас гораздо больше волнует не павший фаворит, Анна. Расскажи мне о Гатчине.

Я чуть приподняла голову, глядя на его красивое, сосредоточенное лицо в сумерках.

— Что именно тебя интересует, Джеймс? — тихо спросила я.

— Всё, — его серые глаза впились в мои с профессиональной жадностью. — Как вел себя цесаревич? Правда ли, что его прусская мания доходит до безумия? Действительно ли он муштрует солдат до полусмерти и ненавидит собственную мать? Как молодая великая княгиня переносит его характер? Лондон очень беспокоит психическое здоровье будущего русского монарха, Анна. Каждое твое слово на вес золота.