Книга Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото, страница 42 – Мира Аллен

— Теперь ты.

Он взял ложку. Спокойно. Без лишних слов. Не стал говорить, что ему не нужно, не стал делать вид, что она должна есть больше, не стал превращать кашу в подвиг. Просто взял и начал есть. И от этого вся сцена вдруг стала странно будничной. Не романтичной. Не неловкой. Именно будничной, будто они не были связаны древним обрядом, не сидели в избушке испытания, а просто оказались за одним столом после тяжёлого дня и молча делили то, что есть.

Марья смотрела в сторону печи, чтобы не смотреть на него. Это не помогало. Печь, кажется, всё понимала и мерзко потрескивала.

— Скажешь кому-нибудь, что я мирно делила кашу с Лешим, — сказала Марья печи, — я тебя разберу на кирпичи.

Печь глухо гуднула.

— Да, я знаю, ты не кирпичная. Это образно.

Велеслав поставил ложку в миску и подвинул её обратно.

— Твоя очередь.

Марья посмотрела на миску.

— Мы что, правда будем делать это по очереди, пока дом не решит, что мы воспитанные?

На столе рядом с запиской проявилась новая короткая черта, похожая на одобрительную галочку. Марья ткнула в неё пальцем.

— Не радуйся. Это временное перемирие ради каши.

Галочка стала чуть ярче.

— Наглая изба.

Но скрип в стенах действительно стих. Печь стала греть ровнее, не фыркая искрами. Воздух внутри избушки будто смягчился. Даже лежак у стены перестал выглядеть как ловушка и начал выглядеть просто как лежак, что было, конечно, подозрительно. Велеслав огляделся.

— Дом засчитал первый договор.

Марья съела ещё ложку, потом передала ему.

— Отлично. Мы победили кашу. Осталась только судьба.

Он взял ложку, и на этот раз его пальцы случайно коснулись её руки. Коротко. Почти незаметно. Марья тут же убрала ладонь и уставилась на миску так сердито, будто во всём была виновата пшёнка. Нить на запястье тихо потеплела.

— Даже не думай, — предупредила она нить.

Велеслав сделал вид, что не услышал. Печь снова фыркнула. Марья подняла ложку.

— Я всё ещё могу сварить суп из грибов.

Печь притихла. И на этот раз Велеслав всё-таки почти улыбнулся.

После ужина в избушке стало тише. За окном темнел лес, по крыше шуршал мох, Клава где-то снаружи вполголоса спорила с болотной гирляндой, а Марья перебирала травы, потому что после всего случившегося ей нужно было делать хоть что-то понятное. Травы слушались, не спорили, не сватали и не тянули её к Лешему, что казалось почти роскошью.

— Ты всегда такой? — спросила она, не поднимая головы. — Будто тебя изнутри держит не сердце, а приказ.

Велеслав долго молчал, и Марья уже решила, что он снова превращается в дуб, но он всё же ответил: долг держит границы. Лес не добр и не зол; если нет границы, он забирает поля, дороги и дома. Люди тоже берут всё, до чего дотянутся: дерево, воду, землю, чужую тишину и чужую жизнь, а потом называют это нуждой или правом.

Марья не стала спорить сразу. Она сказала, что долг хорош, когда выбран, но если им прикрывают чужие решения, он становится цепью — красивой, древней, с умными словами вокруг, но цепью. Свобода же не делает человека правым сама по себе; она делает его своим собственным. А дальше он уже может быть правым, неправым, добрым или вредным, но хотя бы своим.

Она призналась, что не ненавидит заботу. Ненавидит, когда заботу используют как повод решать за неё: прятать сапоги, сватать, трогать венок, называть чужое вмешательство судьбой и удивляться, почему она злится.