Книга Герцогиня Эмили, страница 39 – Аурелия Шедоу

Её взгляд, раскалённый от внутреннего огня, медленно переполз с Томаса на меня. В нём не осталось ни капли прежней фальшивой почтительности или даже привычной неприязни. Была голая ненависть. Та, что стирает все маски.

— Это её работа, — её голос был низким, хриплым шёпотом, который, казалось, обжигал воздух. Она не смотрела на Томаса. Смотрела только на меня. — Эта выскочка. Эта нищая поскребышка, которую по милости нарядила в герцогский титул. Она нашептала вам. Настроила против меня всю челядь своими… мыльными пузырями и дешёвыми подачками.

Она пыталась перевести стрелки. Сделать это личным. Женской сварой. Но Томас не позволил.

— Решение принято на основании документально подтверждённых фактов, госпожа Браун, — его голос был холоднее горного ручья. — Герцогиня предоставила данные. Моя задача, как управляющего, — анализировать данные и принимать решения в интересах его светлости. На основании предоставленной информации я принял решение о прекращении с вами договора.

Он говорил на её же языке — языке власти и решений. Но использовал против неё её же оружие — факты и субординацию. Она поняла окончательно. Не было высшей инстанции, к которой можно было апеллировать. Её империя, выстроенная за десятилетия на страхе, интригах и контроле над мельчайшими ресурсами, рухнула не под натиском войска, а под тяжестью бумаг. От этого было ещё горше.

Наступила долгая пауза. Казалось, даже пыль в солнечном луче замерла. Гризельда медленно, будто скрипя всеми суставами, выпрямилась ещё больше.

— Мне дают время собраться? — спросила она. Её голос стал ровным. Не тем сладким, вкрадчивым голосом, каким она говорила со мной, и не шипящим шёпотом ненависти. Он стал ледяным. Таким же, каким был вчера во дворе, когда она ломала Катю. Это был её истинный голос. Голос человека, отбросившего все иллюзии.

— До завтрашнего полудня, — подтвердил Томас. — Вам будет предоставлена подвода. И, в знак признания вашей долгой службы, выплачено выходное пособие в размере трёхмесячного жалования.

Она кивнула, коротко, почти не заметно. Ни благодарности, ни протеста. Чистая констатация. Она поднялась со стула. Её поклон в сторону Томаса был призраком прежних реверансов — механическое движение тела, из которого ушла душа. Она повернулась к двери, её шаги были мерными, неспешными. Казалось, она уже в мыслях покинула эту комнату, этот замок.

Но на пороге она обернулась. Не к Томасу. Ко мне. Её взгляд впился в меня с такой концентрированной интенсивностью, что по спине побежали мурашки.

— Вы думаете, вы победили? — её шёпот был теперь тихим, почти ласковым, и от этого вдесятеро страшнее. В нём не было истерики. Была пророческая уверенность. — Вы только ступили на тропу, девочка. Вы только расчистили для себя поляну в лесу, даже не подозревая, какие твари в нём водятся. Вы играете в свои игры с мылом и рычагами, думая, что перехитрили мир. Но на вашей дороге скоро появятся те, кто не станет размениваться на кухонные склоки. Кто играет не за крупу в кладовой, а за земли и короны. И когда они придут, вы вспомните меня. Вы вспомните этот день. И вы пожалеете. Глубоко, до самой чёрной глубины своей наивной души, пожалеете, что встали на мою дорогу. Вы отняли у меня дом. А я… я, быть может, открою для вас дверь в такую бездну, рядом с которой ваши нынешние страхи покажутся детской забавой.