Книга Лотос и роза, страница 203 – Марья Зеленая

— Едва вырвался, — отозвался Лян. — Сказал, что дома меня ждут две очень требовательные дамы.

— И не соврал. — Уголок ее рта дрогнул.

Из кухни выглянула А-Поу — пожилая кантонка, маленькая и сухая, с гладко зачесанными седыми волосами и невозмутимым морщинистым лицом. Она пришла к ним служанкой незадолго до рождения Юньмэй и за три года незаметно стала чем-то большим.

Говорила мало, работала усердно, но порядок в доме держала твердой жилистой рукой. Юньмэй, едва выучившись говорить, окрестила ее «А-Поу» — бабушка. С тех пор все в доме звали ее именно так.

Она коротко кивнула, чуть заметно скользнула глазами по малышке — все ли в порядке, — и снова скрылась за дверью. Оттуда донесся частый стук ножа по доске.

За столом Юньмэй устроилась на высоком стульчике, который Лян сколотил для нее из светлого дерева. Есть ей дали свою ложку — это было ее главное достижение последнего месяца. Половину каши она отправляла в рот, половину — мимо: на подбородок, на слюнявчик, на стол.

Размазала по столешнице рисовое пятно, оценила, и гордо подняла на Ляна блестящие ореховые глаза. Потянулась пухлой ручкой за рыбой. Виктория с усмешкой отвела ее руку, положила ей на тарелку небольшой кусок и разломила палочками помельче.

Лян смотрел на дочь — на перепачканный подбородок, на сосредоточенное сопение над ложкой — и в эту минуту, посреди теплого пара над миской, его коснулось другое.

Один шаг.

В том подвале все держалось на одном шаге — на мгновении, что отделяло его от спускового крючка под пальцем Кэрроу. Опоздай он на миг — и ничего бы этого не было.

Ни этой комнаты. Ни стука ложки по столу. Ни муки на ее щеке.

Кровь горячо ударила в лицо, потом отхлынула, и стало холодно вискам. Он опустил взгляд в миску, переждал.

Поднял глаза и через стол посмотрел на Викторию — долго, словно убеждаясь, что она здесь. Она перехватила взгляд. Не спросила ничего — только улыбнулась в ответ, долго и тепло, и в этой улыбке было сказано все.

Лян медленно выдохнул. Взял палочки.

— Вкусно пахнет, — сказал он.

Какое-то время ели молча. Юньмэй стучала ложкой, тянула нараспев что-то свое.

— Сегодня на рынке встретила Кэлвертов, — усмехнулась Виктория. — Шли навстречу. И ровно тогда, когда полагалось бы поздороваться, миссис Кэлверт вдруг склонилась над прилавком с креветками с таким видом, будто узрела диковинки из кунсткамеры. А мистер Кэлверт сделал вид, что крайне увлечен набалдашником своей трости.

Она подцепила палочками овощ, положила дочери.

— Так и разошлись, не раскланявшись.

Лян хмыкнул. Британское общество Макао не приняло их с самого начала — китаец и англичанка, обвенчанные в католической церкви, не та пара, чью карточку оставляют на подносе.

Что ж, тем лучше. Среди англичан рано или поздно нашелся бы кто-нибудь из ее прежней жизни — из Калькутты или Шанхая — кто всмотрелся бы и припомнил.

Но миссис Кэрроу мертва. Капитан и его жена сгорели в своем доме на Бунде. Газета посвятила им сдержанный некролог, и этим строкам они были обязаны нынешним покоем.

— Зато, — добавила Виктория, — у меня сегодня была Маризия, дочка А-Цяо. Сыграла гавот целиком, ни разу не сбившись. Сидела потом такая довольная.

Матери ее учениц — китаянки, выданные за португальских торговцев, — очень гордились, что их девочек учит музыке, английскому и манерам настоящая англичанка из самой Англии. Этим семействам Лян и Виктория сразу пришлись ко двору, без карточек и подносов.