Книга Лотос и роза, страница 202 – Марья Зеленая

Тогда его звали Лян Юньфэй.

Темные переулки Шанхая. За спиной полыхало, и красное дрожащее зарево ложилось на стены впереди, плясало на лужах. Ее ладонь в его руке — холодная, стиснутая до боли. Они не оборачивались.

Низкая комнатушка без окон. Старый знакомый — фальшивомонетчик из триад — склонился над столом. Пахло тушью и горячим воском. Готовые документы легли перед ним — два новых человека, рожденные росчерком пера и оттиском поддельной печати.

Трюм торговой джонки. Мешки риса под спиной, тюки шелка, теснота и качка, от которой выворачивало нутро. Дни на воде слились в бесконечность. Виктория сидела рядом — бледная до серости, с запавшими глазами, — и он сжимал ее руку, иногда задерживая собственное дыхание, чтобы лучше слышать ее.

Макао на рассвете. Колокольный звон, крики чаек, соль на потрескавшихся губах. Берег, которого он не знал, но при виде беленых домиков и церковных шпилей на холме в утренней дымке ему вдруг стало легче дышать.

Бежать в Макао подсказал Робертс, когда Лян приходил к нему за советом перед неудавшимся побегом. Старинная португальская колония на юге Китая, гдемиссионер когда-то начинал свой путь. Земля, где смешанным браком никого не удивишь, и куда не дотянется рука британского закона.

Робертс написал рекомендательное письмо к отцу Мануэлу из миссии Святого Лаврентия. Седой португалец прочел письмо, поглядел на них и не стал задавать лишних вопросов.

Их крестили в католичество под прохладными сводами, в запахе ладана и воска. Лян стал Томасом, Виктория — Анной. Обвенчались тихо, без гостей.

Потом — лазарет при миссии, и он у двери, которую перед ним затворили. Изнутри доносились женские голоса и ее стоны, а после — крик, долгий, на исходе сил. Он ничего не мог поделать. Только стоять и сжимать кулаки.

Из китайского квартала доносилась колотушка ночного сторожа. Час Свиньи сменился часом Крысы. Потом часом Быка. Потом часом Тигра. Когда за дверью становилось тихо, эта тишина была страшнее крика: он ловил ее, не дыша, и ждал, что дверь отворится и ему скажут, что он потерял их обеих.

А потом ее крик оборвался другим криком — тонким, сердитым, незнакомым.

Колени подкосились, и он сполз спиной по стене на пол коридора, прежде чем понял, что плачет.

* * *

Лян остановился у своего дома.

Дверь подалась, и навстречу хлынуло тепло — запах риса, жареной рыбы, дымок от очага.

— Баба! Баба!

Юньмэй неслась к нему через прихожую — неуклюже, вперевалку, разбрасывая по дороге деревянные кубики. Косички растрепались, круглые щеки раскраснелись. Она тараторила на ходу, и в ее лепете мешались китайские, английские, португальские слова. Никто, кроме нее, не разобрал бы этой смеси, да и она едва ли разбирала.

Лян наклонился, подхватил ее под мышки, подбросил — она залилась тонким смехом. Прижал ее к себе. Юньмэй тут же обхватила его за шею, уткнулась носом в воротник и принялась рассказывать что-то важное, не смущаясь тем, что ее не понимают.

— Ты вернулся.

Виктория появилась в дверях кухни. Простое домашнее платье, фартук, рукава закатаны до локтей. Руки в муке, и на щеке — белая полоска, там, где она, должно быть, отвела прядь волос тыльной стороной ладони.

— А я уж думала, сеньор Силва тебя сегодня не отпустит. — Она вытерла руки о фартук, взяла у него из подмышки папку с бумагами, отложила на комод.