Книга Лотос и роза, страница 175 – Марья Зеленая

Лай слушала, чуть наклонив голову. Лян продолжал:

— Но если Виктория просто... исчезнет...

Тень подалась вперед — силуэт четко обрисовался на тонком шелке:

— Исчезнет?

— Якобы умрет. Тихо. От «внезапной болезни». Никакого скандала. Никакой потери лица.

Лай не ответила, и он продолжил:

— Мы сбежим, и вы больше никогда нас не увидите. Останетесь первой женой, а ваш сын — наследником Небесного Царства.

Тишина затянулась. Лян слышал собственное сердцебиение — громкое, оглушительное, отдающееся в висках. Потом тень медленно переместилась к краю ширмы, остановилась там. Наконец, равнодушно произнесла:

— И что же мне мешает просто ее убить?

Холод затопил живот, разбежался по телу ледяными иголками. Лян рванулся в петлях.

— Это грех!

— Грех? — насмешливо переспросила Лай.

— Вы же верите в Небесного Отца. В учение Хуна. — Слова вырывались судорожно, горячо. — Убийство невинной — грех. Грех, который не смоешь никакими молитвами.

Тень не издала ни звука.

— Позвольте нам уйти, — настаивал Лян. — Проявите милосердие. Небо воздаст вам за вашу доброту.

Лай долго молчала, затем надменно произнесла:

— Ты смеешь говорить мне о грехе? Но разве ты сам не принял обеты? Разве ты не клялся в воздержании?

Горло сжалось. Лян догадался, к чему она клонит.

— Ты согрешил с ней, — продолжила Лай. — С иноземкой.

— Нет, я не...

— Не лги мне! Лекарша осматривала ее. Нашла…

Лян замер. Дыхание остановилось.

— Что нашла?

— Она беременна.

Сердце ухнуло вниз, заколотилось где-то в животе. Губы разжались, но вместо слов — только хрип.

— Беременна? — выдавил он наконец.

— Да, — кивнула Лай.

Пальцы за спиной сжались до хруста. Лян ошарашенно уставился на тень:

— От... от Небесного царя?

Лай качнула головой:

— Хун не прикасался к ней. Еще не успел. — Она чуть наклонилась вперед. — Зачатие произошло в начале третьей луны.

Мысли лихорадочно завертелись. Начало третьей луны. Ливень. Храм. Ночь, когда все рухнуло, когда он нарушил обет, когда мир сузился до ее губ, ее кожи, тепла...

От меня. Ребенок от меня.

Он закрыл глаза. Выдохнул — резко, судорожно, со всхлипом. Губы задрожали, он стиснул зубы, чтобы остановить дрожь, но она распространилась по всему телу — руки, плечи, грудь. Открыл глаза, посмотрел на тень затуманенным взглядом.

— Значит, ты не отрицаешь, — сказала Лай.

Лян медленно кивнул.

— Да, — прошептал хрипло. — Я нарушил обет.

— Знаешь, какое за это наказание?

— Знаю. — Он поднял голову, прямо посмотрел на тень. — Смерть.

Та кивнула — удовлетворенно, как дознаватель, добившийся признания у преступника. Двинулась к двери.

— Подождите! — Лян сорвался на крик. — Пожалуйста!

Лай остановилась.

— Дайте нам уйти! Скажите Хуну, что она умерла от болезни. Мы исчезнем навсегда! — слова вырывались сбивчивым потоком. — Вы никогда не услышите о нас. Клянусь! Клянусь памятью сестры!

Замолчал на мгновение, собрался с силами, продолжил — тише, с отчаянной, срывающейся искренностью:

— Она невиновна. И ребенок… — голос дрогнул, сломался. — Невинное дитя. Оно не просило родиться. Не выбирало родителей. Пожалуйста... дайте ему жить!

Тишина. Лян слышал каждый звук: скрип веревки, собственное хриплое дыхание, потрескивание факелов.

Рука за ширмой поднялась. Пальцы с длинными острыми ногтями коснулись края резной рамы. Провели по дереву медленно, задумчиво, словно читая что-то незримое в узорах. Остановились. Отпустили.