Книга Лотос и роза, страница 108 – Марья Зеленая

Что-то коснулось ее руки. Лян протягивал сушеную сливу.

— Разжуйте, — сказал он. — Не спеша.

Она взяла сливу. Положила в рот и поморщилась — кислятина. Но тошнота действительно начала отступать.

Лян стоял рядом, не уходил.

Виктория выпрямилась, вытерла рот тыльной стороной ладони. Посмотрела вперед.

Хуанпу вливалась в нечто огромное, безграничное. Берега расходились так широко, что почти терялись вдали. Вода сливалась с небом на горизонте.

Янцзы.

Десятки судов качались на волнах — джонки, сампаны, европейские корабли. Крошечные на фоне простора.

Шанхай остался позади. Ричард, дом, прошлая жизнь.

Впереди — неизвестность.

— Как вы? — тихо спросил Лян.

Виктория взглянула на него. На это спокойное лицо, на темные глаза, в которых светилась забота.

Улыбнулась.

— Жива.

Уголки его губ дрогнули в ответ:

— Это главное.

Они стояли рядом, глядя на реку.

Слепящее солнце вдруг пробилось сквозь облака. Вода вспыхнула золотом. Мгновение света, мимолетное и прекрасное — а потом тучи снова сомкнулись.

Но Виктория успела увидеть.

Красоту. Надежду.

Свободу.

Глава 24. Кровь и луна

Виктория не мылась четыре дня.

Волосы слиплись под платком, кожа чесалась. Поднимая руки, она чувствовала кислый запах пота из подмышек.

Вымыть тело или хотя бы обтереться водой? Но где? На палубе, на виду у матросов? Под навесом, где теснятся пятнадцать человек?

Даже лицо не умыть — вода смоет желтую краску, обнажит бледную кожу европейки. Да и речная вода была отвратительной. Мутная, пахнущая рыбой и тиной. Чистая вода, которую набирали на берегу, шла на чай и еду. Запасы были невелики — капитан экономил каждую каплю.

Но хуже всего было справлять нужду.

Вместо уборной — дыра в борту, отгороженная драной занавеской. Присесть над дырой, держась за веревку, пока джонка качается на волнах. Никакого уединения.

Виктория краснела от стыда каждый раз. Но выбора не было.

Джонка медленно ползла против течения. Иногда под парусами, чаще — на веслах. На мелководье ее тащили бурлаки — тощие оборванцы брели, согнувшись до самой земли.

Пейзаж за бортом почти не менялся — коричневая вода, несущая мусор, и ветки. Затопленные рисовые поля блестели под солнцем, как разбитые зеркала. На отмелях сидели белые цапли — неподвижные, как фарфоровые статуэтки.

Берега несли следы войны. Уцелевшие дома перемежались с черными остовами сожженных. На холмах высились пагоды, разбитые пушечными ядрами, обгоревшие храмы.

Несколько раз мимо проходили военные джонки — огромные, с пушками на борту. Иногда показывались британские катера. Проплывали, оставляя за собой пенный след и запах угля.

Виктория опускала голову ниже, прячась под шляпой каждый раз, когда слышала пыхтение паровой машины.

«Что, если остановят? Что, если узнают?»

Но катера проходили мимо.

Лян был рядом, но они почти не говорили. Только по делу, да и то шепотом, когда никто не слышал.

Ночью Виктория спала у борта. Лян — рядом, отгораживая ее собой от остальных пассажиров. Между их циновками он клал узел с одеждой, создавая границу. Барьер, который нельзя пересечь.

Они лежали, не касаясь друг друга. Но Виктория все равно остро ощущала его присутствие. Чувствовала исходящее от него тепло. Знала, когда он не спал — дыхание становилось другим, напряженным.