Книга Контракт с монстром, страница 117 – Анастасия Ригерман

Юля

Едва я села в авто, и машина, с глухим рычанием двигателя, резко сорвалась с места, будто сама торопилась унести меня в неизвестность. В полумраке ночи водитель бросил заинтересованный, почти изучающий взгляд в зеркало заднего вида. Мне стало жутко от выражения его лица — в нем была не простая любознательность, а что-то хищное, оценивающее. Я невольно поежилась, плотнее прижимаясь к прохладной двери, пальцы бессознательно вцепились в кожаную обивку сиденья.

— Не бойся, я не оборотень, — раздался хриплый голос водителя, будто он прочитал мою самую очевидную мысль.

Я и сама знала, что не оборотень. За время жизни в Багряной заводи как-то уже научилась отличать их от людей. Оборотни держались и двигались иначе — с врожденной, не выставляемой напоказ грацией хищника. Это угадывалось во всем: в скупой, но выразительной мимике, в точных микродвижениях, в той особой ауре уверенности, силы и неоспоримой власти, что исходила от них, как тепло от печи. Сейчас же передо мной сидел обычный человек — наемник, хитрый и продажный, от которого пахло потом, сигаретным дымом и опасностью. И где-то в глубине души уже зашевелилось предчувствие, что эта поездка мне еще аукнется.

За окном поплыл поглощенный тьмой ночной лес. Фары выхватывали из непроглядного мрака призрачные стволы сосен, которые, словно безмолвные стражи, теснились к самой обочине. Их ветви, черные и корявые, временами с шорохом цеплялись за крышу, будто пытаясь остановить нас, удержать в своих владениях. Дорога вилась змеей, узкая и разбитая, уходя в черную пасть неизвестности. В этом танце света и тени, в монотонном гуле мотора и завывании ветра за стеклом не было покоя.

Мои мысли, против воли, упрямо скользили назад, к нему. К Максу. Альфе стаи Северных Волков, чей образ прожигал память, как раскаленное железо. Я видела его перед собой с мягким, предназначенным только мне взглядом, в котором тонули все звезды, все еще ощущала тепло его прикосновений, разгонявших любую стужу. Я вспоминала наши признания, высказанные шепотом под вой далеких сородичей, наши поцелуи — неистовые и нежные, пахнущие дождем, хвоей и бесконечной свободой. Каждое воспоминание было острым осколком, вонзающимся в самое сердце.

«Нет, — сурово твердила я себе, глотая комок в горле и стискивая зубы. — Он не мог. Не мог так просто все перечеркнуть». Я гнала эти мысли прочь, яростно, как назойливых ос. Не хотела верить, что он забыл, что предпочел другую, потому что от одной этой мысли мир окрашивался в цвета горечи и предательства. Но чем яростнее я сопротивлялась, тем навязчивее возвращался вопрос, леденящий душу: а что, если мог? Что если власть и сила, которые так меня когда-то завораживали, в итоге его и поглотили, а я стала для него той самой непозволительной слабостью? Лес за окном, казалось, вторил моему смятению, его темнота была зеркалом моих собственных мрачных мыслей.

Чем дальше мы уезжали от особняка, погружаясь в пульсирующую темноту ночи, тем больше упорядочивались мои мысли, будто трясущиеся осколки витража, наконец, складывались в четкую, пусть и мрачную, картину. Шок произошедшего, тот ледяной ком в груди, что сдерживал дыхание, постепенно отступал, оставляя место холодной, расчетливой ясности. Я сделала глубокий вдох, ощущая, как воздух наполняет легкие, и медленно выдохнула, выпуская вместе с ним остатки паники. Пальцы, все еще слегка дрожащие, разжали свою мертвую хватку на обивке сиденья.