Книга Зов чёрного лебедя, страница 91 – Мария Устюженко

— Почему ты не там? — полюбопытствовала Мирослава.

Они уже пришли к более простому обращению, поэтому она сочла уместным спросить и об этом.

— Не потому, что не хочу, — неожиданно честно ответила Ингрид, выпрямляясь ещё сильнее. — Они считают меня недостойной их общества, ведь я заняла мужскую должность, чего до меня себе никто не позволял.

— Но это же не твой выбор, — нахмурилась Мирослава. — Это нечестно. Твой дар определил твою судьбу.

— Не совсем, — с горечью откликнулась вещунья. — Мою судьбу определила потеря ребёнка, которая и спровоцировала видения. Тогда ещё мне сочувствовали, но потом меня бросил муж и уехал в Петрозаводск. Он не справился, а у меня не оказалось выбора. Тогда мы жили с его семьёй, а когда он бросил меня, так продолжаться не могло. Родственников у меня к тому времени не осталось, но Вяземский позволил мне жить в моём нынешнем доме, который пустовал. Его парни довели дом до ума, и мне ничего не оставалось, кроме как поблагодарить и переехать. Но, если честно, жить мне тогда не хотелось, но этот дар не оставил мне выбора, и мне приходилось раз за разом вставать с постели, чтобы рассказать о том, что кому-то лучше не соваться в лес, а кто-то должен продать корову. Много маленьких поручений, которые держали меня на этом свете и не позволили мне пойти за сыном. — Её тон не срывался, он растекался плавным течением, но струившиеся из глаз крупные слёзы давали понять, что боль не утихла и вряд ли когда-нибудь покинет её. — Я сама не заметила, как начала вставать с кровати с желанием жить. Я говорю тебе об этом, чтобы ты знала, что в жизни происходит порой то, что вынуждает тебя чувствовать себя не то что даже ненужной, а всеми брошенной и почти мёртвой. Но если я смогла пережить это, то и ты должна.

Мирослава осознала, что плачет только тогда, когда Ингрид замолчала. Она утёрла слёзы, облизнула солёные губы и кивнула. Потом внезапно для самой себя притянула к себе вещунью и крепко обняла. Она с силой прижала её к себе и не расслабилась до тех пор, пока не почувствовала её руки у себя на спине.

— Спасибо, — растроганным шёпотом сказала Ингрид прямо ей в ухо.

Мирослава не считала, что её есть за что благодарить, но точно знала, что голос её подведёт, поэтому промолчала.

После того как они обе успокоились, то прогулялись ещё немного, болтая о разном, но ни о чём конкретном. Мирослава чувствовала себя по-настоящему живой и почти счастливой, несмотря на то, что на языке остался привкус соли. Она не знала, как подбодрить Ингрид, поэтому дарила ей то, что имела сейчас — своё доброе расположение, улыбки и касание рук. Та истосковалась по человеческому теплу, поэтому с благодарностью принимала любую ласку.

Солнце уже окончательно опустилось за горизонт, но тонкая полоска яркого света продолжала окрашивать рыжими, красными, оранжевыми лучами деревянные дома, рисунки, которые при таком освещении превращались во что-то более весёлое и живое.

Тогда же Ингрид опомнилась и поспешила домой, чтобы достать из печи их немного подгоревший ужин, а затем засунуть туда пирог с лесными ягодами. Мирослава нечасто участвовала в готовке, поэтому приятно удивилась тому, как вкусно есть то, к чему ты приложила руку. После сытного ужина Мирослава осталась прибираться на кухне и следить за пирогом, а Ингрид отправилась вставать на очередь в общественную баню, которая стала пользоваться популярностью только после приезда туристов. Самой вещунье предлагали построить баню, но она отказалась, предпочитая лишний раз видеться с людьми не по делам, а в обычной обстановке, пусть и банной.