Книга Зов чёрного лебедя, страница 92 – Мария Устюженко

Когда она вернулась и сказала, что можно уже начинать собираться, Мирослава как раз закончила убираться и достала пирог. Они его лишь немножко надкусили, а потом накрыли полотенцем, чтобы он оставался подольше горячим, решив полакомиться им всласть после возвращения.

Мирослава несколько раз посещала баню, но это было в Петрограде, дабы укрепить иммунитет. Это мероприятие всегда проходило в неловкости и судорожно сжатых пальцев на полотенце. Ингрид пообещала ей сделать этот поход незабываемым и вооружалась каким-то маслом, полезным для кожи и густым веником. Мирослава предупредила, что она раньше не парилась, и у Ингрид загорелись глаза. Благодаря этому, Мирослава поняла, что этот поход действительно окажется незабываемым.

И она не ошиблась. Когда она переодевалась в чистые вещи, — брюки и последнюю имеющуюся у неё с собой блузку с пышными рукавами, которые Ингрид сама забрала у искренне опечаленной Марты, к которой Мирослава пообещала себе зайти завтра — то не чувствовала своей спины и всего того, что ниже, зато словно впервые задышала полной грудью. Печку пришлось растопить до максимальной температуры, чтобы она хорошенько пропотела. Повезло, что Ингрид была привычная и с ними больше никого не было.

— Я точно не смогу завтра встать, — жалобно высказалась Мирослава, когда они возвращались домой.

После бани ветерок казался даже прохладным, и она поёжилась.

— Ничего подобного! Ты почувствуешь себя живой, как никогда, — засмеялась Ингрид, которая и сама была вся красная.

— Сомневаюсь, — с протестом застонала она. — Я словно никогда не была такой обессиленной и уязвимой.

— После бани лучше всего раскрывать свою душу и отвечать на вопросы, — с тем же весельем произнесла Ингрид. — Я знаю, о чём переживает твоё сердце, и хочу помочь.

Мирослава притихла и перевела взгляд на небо, выкрашенное в тусклые, серые оттенки, сверху на них давили потемневшие облака, прогоняя их на ночь со своих владений. Скоро должен был выйти месяц, набирающий размер с каждым днём всё больше и заставляющий содрогаться Мирославу. Она редко глядела на небо после захода солнце — травить душу не хотела, предпочитая притворяться. Порыв ветра — совсем не летнего, а прибывшего откуда-то издалека, с далёких холодных краёв — растрепал её влажные волосы и прогнал даже саму возможность сделать вид, словно её ничего не тревожит.

— Спасибо, — не своим голосом — эхом гуляющего ветра — отозвалась Мирослава и подумала, что погода действительно портится, а это обычно не к добру.

Уже дома у вещуньи Мирослава почувствовала себя так, как было обещано — живой, но не в хорошем смысле. Она действительно перестала ощущать привычные симптомы: в груди не саднило, в носу ничего не щекотало, а чай на сушеных травах, пахнущий чабрецом и ромашкой, убрал першение в горле, но сделал кое-что похуже. Мирослава почувствовала, как после горячего варева, вкусного домашнего пирога и бани её разгорячённое тело и сердце больше не принадлежало ей. Взгляд затуманился — так бывает, когда слёзы застилают возможность видеть мир вокруг.

Вещунья переоделась в домашнее белое платье с ажурной вышивкой по подолу и воротнику, на этот раз не обвязав талию поясом, и стала походить на обычную красивую женщину. Светлый её волос был распущен и переливался серебром, благодаря пламени расставленных свеч. При свете дня Мирослава даже не замечала седины в волосах вещуньи, а она ведь была ненамного её старше, а вон оно как — горе оставляет не только душевные, но и внешние отметины, чтобы человек не забывал о нём — всё логично и как будто правильно, но от этого на душе становилось до боли тоскливо.