Книга Целуй, пока не поздно, страница 95 – Екатерина Мордвинцева

— Сайфер, — сказал Мэриус.

— Да?

— Я люблю тебя. Я знаю, что говорил это раньше. Но ты тогда не поверила. Поверишь сейчас?

Я смотрела на него. На его седые волосы — они стали почти белыми после того, как он отдал мне магию. На морщины у глаз, которых раньше не было. На его руки — сильные, но дрожащие. Он выглядел старым. Разбитым. Сломленным.

— Я поверила ещё на утёсе, — сказала я. — Когда ты поправлял одеяло Лиры. Ты думал, я не вижу? Я видела. Я поняла, что ты способен на нежность. На любовь. На жертву.

— Я не жертвовал собой, — возразил он. — Я просто делал то, что должен был.

— Это и есть жертва, — ответила я. — Делать то, что должен, даже когда страшно. Даже когда больно. Даже когда знаешь, что тебя не поймут.

— А ты поняла?

— Я не сразу, — сказала я. — Сначала я ненавидела тебя. Потом жалела. Потом боялась. А потом… потом я увидела, как ты танцуешь с Лирой под дождём.

Он удивился.

— Ты видела?

— Я смотрела из окна, — ответила я. — Ты не знал. Шёл дождь, вы вышли в сад, и Лира начала кружиться. А ты подхватил её, закружил вместе с ней, и она смеялась — беззвучно, но я слышала её смех. В тот момент я поняла, что ты не монстр. Ты просто человек, который ошибся.

— Я не просто ошибся. Я убил.

— И ты платишь за это каждый день, — сказала я. — Портрет в подвале, бессонные ночи, страх за Лиру. Ты уже наказан. Больше, чем любой суд.

Он опустил голову.

— Я люблю тебя, Сайфер, — повторил он.

— Я знаю.

— И ты меня?

Я встала, подошла к нему, села рядом. Наша темница была маленькой — три шага в длину, два в ширину. Каменные стены, соломенный тюфяк в углу, ржавое ведро. Холодно, сыро, темно. Но когда я коснулась его руки, мне стало тепло.

— Да, — сказала я. — Я тебя люблю. Кажется, с того самого дня, когда ты сказал «Добро пожаловать в мой дом». А может, с того момента, когда Лира надела мне на голову венок, а ты посмотрел на меня так, будто я была единственным человеком в мире.

— Ты и была единственным человеком, — ответил он. — После смерти Серафины я никого не подпускал к себе. А ты… ты ворвалась, как ураган.

— Я не ураган, я просто очень громкая.

Он улыбнулся. Впервые за много дней.

— Иди сюда, — сказал он и притянул меня к себе.

Я не сопротивлялась. Я упала в его объятия, как падают в пропасть — без страха, без сожалений, только с одним желанием: чтобы этот миг длился вечно.

Мы целовались в темнице. Его губы пахли кровью и железом — наверное, разбил губу, когда его вели сюда. Мои руки дрожали, когда я касалась его лица, его шеи, его плеч. Он был таким живым, таким тёплым, таким настоящим.

— Боишься? — спросил он.

— Нет, — ответила я.

— Я тоже не боюсь. Странно, правда?

— Странно, — согласилась я.

Мы лежали на соломенном тюфяке. Сверху — рваное одеяло, которое бросил нам стражник из жалости. Снизу — холодный камень. Но между нами было так горячо, что я забыла о холоде.

Он раздевал меня медленно, как будто боялся сломать. Я отвечала тем же. В свете факелов, проникающем сквозь решётку, его тело казалось бронзовым — шрамы, мышцы, седые волосы на груди. Он был красив не той красотой, которую показывают на картинах, а той, которая приходит с возрастом и болью.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— От холода.

— Врёшь.

— От счастья, — поправилась я.

Он поцеловал меня в лоб, в щёки, в губы. Потом ниже, по шее, по ключицам. Я выгнулась, чувствуя, как его губы оставляют на моей коже огненные следы.