Книга Последний черновик, страница 88 – Лили Мокашь

Маска в виде черепа оленя полностью скрывала, кто таился под ней. По поверхности она оказалась вся разлинована трещинами – не то от времени, не то от грубого ухода. В пористую структуру зубов въелась грязь, некоторые из них были обломанными.

Сквозь пустые глазницы виднелись глаза женщины в маске, но недостаточно для того, чтобы по-настоящему их рассмотреть: создаваемая костями преграда мешала проходить внутрь свету, отбрасывая на лицо вошедшей тень.

Она подождала, пока свита поднимется с колен.

— Дети мои! – провозгласила она, торжественно вознося руки к потолку. – Сегодня мы приведем в действие приговор и очистим мир от бельма двух неверных, что поддались соблазну и пошли вопреки естественному порядку вещей. Порядку, выбранному самой природой, самой Матерью.

Она двинулась, шурша складками, к чему-то, похожему на алтарь. Над ним возвышалась резная картина с портретом женщины, на раскрытых ладонях которой уместился шар с длинными лучами. Его легко было принять за изображение солнца, если бы не размер: каким гигантом должно оказаться существо, чтобы с легкой улыбкой удерживать в руках огромную звезду? Другой странностью мне показалась близость к картине горящих свечей. Если у ряженых хватило ума на это, мне определенно могло повезти с выпутыванием из веревок. Кто знает, быть может, кто-то плохо затянул левую руку и я зря все это время мучился с правой?

— Марк, не отвлекайся, – зашипела на меня Есения, и я поспешил вернуться к повторению утомительных и болезненных манипуляций. Кожа на руках горела, словно к ней приложили раскаленный металл, отчего хотелось остановиться – бросить эту муку, но цена бездействия, как я подозревал, могла оказаться мне не по карману.

С приближением женщины в маске к алтарю я заметил, что кончики рогов маски блестят в свете огней, отливая благородным золотом. Та, перед которой преклонялись приспешники, элегантным движением поправила ткань рукава, и знакомые увесистые часы упали на ее кисть. Я с трудом сглотнул, понимая, что передо мной не кто иная, как хозяйка глэмпинг-парка.

Она даже не посмотрела в нашу сторону. Да и с чего бы? Мы-то никуда не денемся, пока чертова веревка не поддастся, да и даже тогда, я не был уверен, что мы с Есенией сможем убежать.

Хотелось закричать. Выплюнуть в лицо старой надменной карге все известные мне проклятья от злости и страха перед неизвестностью. Зачем она так поступила с нами? Это что, какой-то дурацкий розыгрыш, чтобы нашему поколению было неповадно иметь секс до свадьбы? Я не мог понять, что движет странной группой. Для обычного представления усыпление через намоченную черт знает чем тряпку выглядело сомнительной идеей, из-за которой любого такого шутника затаскают по судам.

Проблема была в том, что я понимал: происходящее вовсе не розыгрыш.

Елена взяла в левую руку с алтаря чашу на тонкой железной ножке, а в правой сжала длинный кинжал.

— Сегодня будет пир, – начала она вновь, продвигаясь между столами, к которым мы с Есенией были привязаны, – и прольется кровь предателей, что запятнали себя связью с иными видами.

Елена склонилась над Есенией и занесла кинжал над ее рукой. Одним резким движением острие вошло под кожу, и Есения пронзительно закричала. Из ряда темных фигур послышались довольные смешки.