Книга После развода. Служанка для генерала драконов, страница 45 – Софи Майерс

Достаточно. Убираю руку. Отсутствие прикосновения ощущается как внезапный холодный сквозняк. Ставлю баночку на стол — аккуратно, с преувеличенной тщательностью. — Ляг под одеяло. Мазь должна прогреть тело.

Голос. Мне нужно, чтобы он зазвучал как приказ. Последний оплот контроля.

Поворачиваюсь и выхожу не оглядываясь. Дверь закрывается за мной с глухим щелчком.

Не иду в кабинет. Останавливаюсь в темноте коридора, прислонившись лбом к холодной дубовой панели. В голове гул. Запах розового мыла преследует. В кончиках пальцев живёт навязчивое эхо — память о хрупкости, о тепле, о той подавленной дрожи.

Отталкиваюсь от стены, чтобы, наконец, уйти в свою комнату, но в коридор буквально вбегает Дий. Его глаза выпучены, а лицо бело-серое, как пепел. — Г-господин, там… к воротам… — он задыхается, не в силах выговорить.

Моя спина всё ещё чувствует его прикосновения. Каждое движение его пальцев врезалось в память кожи.

В этом мире, где мужчина может прикасаться к женщине только если она его близкая знакомая или родственница, то, что произошло, сродни интимной близости. Жгучей, запретной.

Тепло от мази разливается под кожей, окутывает тело ленивым, целебным коконом. Но мне зябко и пусто без тепла его ладоней, что всего несколько минут назад лежали на моих лопатках — властные, подчиняющие.

Натягиваю сорочку, укрываюсь одеялом до подбородка, но это не помогает. Я вся — сплошное дрожащее эхо.

Не могу думать ни о чём, кроме него. О сосредоточенной складке между бровями, о молчании, что было громче криков.

Закрываю глаза ладонями, мотаю головой, будто могу стряхнуть это наваждение.

Не могу.

Предписание лекаря горит в мозгу: мазать грудь и спину этой мазью неделю. НЕДЕЛЮ!

Просить некого. Значит, эта тихая, изощрённая пытка для моих и без того расшатанных нервов продлится не семь дней, а семь вечностей. И самое чудовищное — я жажду её.

Я хочу, чтобы он снова вошёл в эту комнату, чтобы его руки снова касались меня, а я бы таяла, как воск под пламенем, предавая всё, во что верила.

Я закусываю губу до боли, но это не заглушает сладкую, разливающуюся по жилам теплоту. Мне должно быть стыдно. Осудительно, горько стыдно. Но вместо стыда во мне шевелится тёмное, сладкое наслаждение. Я дрожала не только от страха. Я дрожала от того, как это было… чувственно. Как это было нужно.

Мои сладкие, как розовая сахарная вата мечты нарушает Дий.

Его движения, обычно размеренные, сейчас дёрганые и суетливые. Он даже не смотрит на меня прямо. Ставит поднос с тарелкой и чашкой на прикроватный столик так, что ложка звякает.

— Сир приказал, чтобы ты поела. Он приказал, — бормочет он, и в этом повторении металлический привкус тревоги.

Аппетита нет, в горле стоит ком. Но я киваю. Если хочу выздороветь, надо есть. Хотя бы бульон.

— Дий, ты сам не свой, — говорю я тихо, садясь на кровати.

Старый слуга вздрагивает, его взгляд снова мечется к двери, в коридор. Этот немой ужас на его лице леденит меня.

— Слушай меня, — вдруг шипит он, наклоняясь ко мне. Его голос сиплый, сдавленный. — Не выходи из этой комнаты. Даже если будет очень надо. Слышишь? Совсем. Может, боги уберегут нас.

Если сначала мне любопытно, то теперь становится страшно, остро, до тошноты. Я встаю, оборачиваясь одеялом как панцирем. Что такое могло произойти, что Дий так встревожен.