Книга Узник проклятого замка, страница 30 – Екатерина Мордвинцева

Комната за дверью была Музыкальным салоном. Небольшим, уютным, или таким он должен был быть когда-то. Сейчас он выглядел как святилище, забытое богами. Рояль — величественный, чёрный, полированный, — стоял в центре на потертом персидском ковре. На стенах висели портреты композиторов, а на пюпитре лежали пожелтевшие ноты. Свечи в канделябрах горели, отбрасывая дрожащие тени на стены.

И он. Адриан.

Он сидел за роялем, спиной к двери, но по напряжённой линии его плеч, по яростным, стремительным движениям рук было видно — он не играл. Он сражался. Он вырывал у инструмента звуки, выплёскивая в них всё, что копилось в нём годами, веками. Его пальцы летали по клавишам с нечеловеческой скоростью и силой. Он раскачивался в такт, его чёрные волосы падали на лоб. Он был не графом в своём кабинете, не язвительным хозяином дома. Он был стихией. Одинокой, прекрасной, страдающей стихией.

Музыка захватила Элис полностью. Она проникала в каждую клеточку, вибрировала в костях. В ней не было надежды. Была только огромная, всепоглощающая боль и невероятная сила, с которой эта боль выражалась. У Элис щемило сердце, в глазах стояли слёзы. Она никогда не слышала ничего подобного. Это была исповедь, выкрикнутая в пустоту. Молитва атеиста. Плач по всему, что было потеряно.

Она забыла, где находится, забыла про холод каменного пола под коленями. Она слилась с музыкой, с этим одиноким человеком за роялем, который, казалось, выплакивал душу.

И вот кульминация. Музыка достигла пика — оглушительного, пронзительного крещендо. Казалось, сам рояль вот-вот разлетится от напряжения. Адриан ударил по клавишам последний, сокрушительный аккорд.

И в этот миг что-то лопнуло.

Резкий, сухой, безобразный звук, похожий на выстрел или на треснувшую кость. Он разорвал ткань музыки, оставив в воздухе звенящую, болезненную пустоту. Это лопнула струна. Басовой октавы, судя по гулкому, дребезжащему эху, которое пошло по корпусу рояля.

Адриан замер. Его руки зависли над клавишами. Вся комната, казалось, затаила дыхание. Даже тени на стенах перестали двигаться.

Затем он медленно, очень медленно сжал кулаки и с силой опустил их на клавиши. Раздался какофонический грохот, крик искалеченного инструмента.

— НЕТ! — его крик вырвался негромко, но с такой концентрированной яростью и болью, что Элис вздрогнула и отпрянула от замочной скважины.

Он вскочил, отшвырнув табурет. Он стоял, склонившись над роялем, его фигура была сгорблена, плечи вздымались от тяжёлого дыхания. Он что-то бормотал себе под нос, слова были неразборчивы, но интонация была отчаянной, почти безумной.

Потом он резко обернулся. Его лицо, освещённое свечами, было искажено гримасой настоящего страдания. Слезы? Нет, не слезы. Нечто хуже — абсолютная, беспросветная ярость на самого себя, на инструмент, на мир, на проклятие, на сломанную струну, ставшую последней каплей.

Его взгляд, дикий, невидящий, метнулся по комнате и… остановился на двери. На той самой замочной скважине, в которую только что смотрела Элис. Казалось, он почувствовал её присутствие. Уловил её дыхание. Услышал биение её сердца, приглушённое дверью.

— КТО ТАМ? — его голос прогремел, низкий, хриплый, полный угрозы.

Элис замерла, прижавшись к стене, молясь, чтобы он не вышел, не увидел её.