Книга Прядильщица туманов, страница 8 – Алиса Ливанова

Они лежали на жестких досках, тесно прижатые друг к другу внутри соляного кольца. Марица чувствовала, как мелко дрожат его лопатки, как тяжело и редко бьется его сердце. Она закрыла глаза и начала шептать — не молитву, не заговор, а просто слова о жизни: о жарком летнем полдне, о запахе свежего хлеба, о солнце, которое обязательно взойдет.

Снаружи морок зашелся в яростном визге. Дверь содрогнулась от мощного удара, засов жалобно хрустнул, но полоса соли на пороге держалась крепко.

Постепенно дрожь Ратибора утихла. Жар человеческого тела, мерное дыхание Марицы у его затылка и её руки, крепко сцепленные на его груди, создали иную преграду — ту, которую нечисть не могла преодолеть. Холод отступил к углам терема. В этой вынужденной, пугающей близости воевода впервые за долгие годы почувствовал себя не защитником, а защищаемым. Запах полыни, исходящий от волос девушки, заполнил его легкие, вытесняя запах гари и тлена.

Марица не спала долго. Она слушала, как выравнивается его дыхание, как уходит смертное напряжение из его мышц. Она знала, что поутру им обоим будет неловко, что этот час свяжет их крепче любого обещания. Но сейчас, в предрассветный час, когда за стенами пировала смерть, у них не было ничего, кроме этого тепла на двоих.

Сон сморил её уже перед самой зарей, когда вопли за окном сменились тихим шелестом падающего пепла. Она так и уснула, не разжимая рук, охраняя покой человека, которого еще вчера считала врагом своего мира.

Первый луч солнца, тусклый и холодный, пробился сквозь щели в ставнях, разрезая густую мглу горницы. Тяжелый морок, всю ночь терзавший стены терема, отхлынул назад, в чащу, оставив после себя лишь звонкую, пугающую тишину.

Ратибор вздрогнул и открыл глаза. Сознание возвращалось обрывками: жесткие доски пола, тяжесть собственного плаща и странное, забытое тепло, согревающее спину. Он не сразу понял, что всё еще сжат в кольце рук Марицы. Её голова покоилась на его плече, а мерное, тихое дыхание щекотало кожу у самого ворота рубахи.

Воевода замер. Всю жизнь он привык просыпаться от лязга стали или окрика дозорного, готовый к бою. Но сейчас его тело, измученное ночной схваткой с Навью, не спешило подчиняться воле. Он чувствовал, как неловкость — острая, колючая — подступает к горлу. По канонам чести и церкви, то, что произошло ночью, было немыслимо. И в то же время он помнил ледяную бездну, из которой его вытянуло именно это хрупкое женское тепло.

Марица зашевелилась. Она вздохнула во сне, покрепче прижалась к нему, словно боясь отпустить, и только через мгновение её ресницы дрогнули. Она открыла глаза и замерла.

Тишина в тереме стала невыносимой. Марица резко отстранилась, поспешно поднимаясь на ноги и оправляя сбившийся платок. Её щеки вспыхнули густым румянцем, но взгляд остался прямым и серьезным.

— Жив, — выдохнула она, и в этом коротком слове было больше облегчения, чем в долгой молитве.

Ратибор поднялся следом. Его суставы громко хрустнули, а мышцы ныли так, будто он в одиночку сдерживал напор вражеской конницы. Он не смотрел на девушку, поспешно натягивая кафтан и застегивая серебряные пуговицы. Руки его, всегда твердые, сейчас слегка подрагивали.

— Жив, — глухо отозвался он. — Твоя соль... и ты... удержали меня.