Книга Прядильщица туманов, страница 1 – Алиса Ливанова

Предрассветный туман стлался по берегам Светыни густым, парным молоком, скрывая в своих космах и старую иву, склонившуюся к воде, и острые верхушки ельника на той стороне. В это время, когда солнце ещё не успело позолотить маковки деревенской церкви, мир казался зыбким, словно не до конца сотворенным. Тайга вокруг замерла, придавленная тяжелым, душным маревом, которое не рассеивалось даже к ночи.

Марица зябко поправила шерстяной платок, заколдованный ещё бабкой от лесного холода, и покрепче перехватила корзину. Её пальцы, озябшие от сырого утреннего тумана и въедливой весенней прохлады, привычно скользили по стеблям. Кожа на подушечках пальцев потемнела от постоянной работы с сырой землей и цепкими кореньями, но прикосновение оставалось бережным. На её ладонях, огрубевших от вечных лесных сборов, были лишь обычные царапины от жесткой осоки — никаких меток или знаков судьба ей еще не выжгла.

Марица угадывала искру жизни там, где почва, ссохшаяся от долгой жажды, уже почти сдалась. В этом году весна в Красном Бору была странной, пугающей. Вместо звонких ручьев — потрескавшаяся, растрескавшаяся в палец толщиной земля; вместо сочной первой травы — ломкая серая ветошь. Великая сушь выпивала из тайги все соки. Даже роса, которую Марица пыталась собрать в ладони, отдавала горечью полыни, хотя полынь в это время года ещё спать должна. Она видела, как тяжело веси: колодцы на площади обмелели, бабы шептались со слезами, глядя на пустые ведра.

— Помоги, Мать-Сыра Земля, — прошептала девица, опускаясь на колени перед крошечным бледно-голубым цветком. — Не ради себя прошу, ради деревни. Совсем колодцы обмелели, скотина мычит над пустой лоханкой... (p. 1)

Она достала костяной нож, вырезанный из лосиного рога. Сталь траву пугала, закрывала в ней заветные жизненные соки, не то что кость — дело природное, лесное. Марица аккуратно срезала стебель «лунницы», и в застоявшемся воздухе разлился тонкий, едва уловимый аромат меда и грозы. Это был добрый знак, даривший слабую надежду, но тишину тут же бесцеремонно разорвал чужеродный, пугающий звук.

Тяжелый конский топот, лязг железных удил и приглушенная ругань. Марица замерла, вжавшись в сухие кусты можжевельника и затаив дыхание. В их Красный Дол чужаки забредали редко, а уж в такой ранний час — и подавно. Деревня спала за закрытыми ставнями, объятая страхом перед надвигающимся мором скотины, о котором предупреждала бабка Ненила.

На тропу, ломя молодые иссохшие ветви берез, выехал всадник. Конь под ним был под стать хозяину — огромный, масти воронового крыла, с белой пеной на железных удилах. Сам всадник выделялся среди блеклого лесного пейзажа, как темное, зловещее пятно на чистом холсте. На нем был тяжелый кафтан из дубленой кожи, отороченный мехом выдры, из-под которого виднелась кольчуга — дорогая, мелкого боярского плетения, какая бывает только у княжеских дружинников в Столице. На поясе в богато украшенных ножнах покоился широкий меч, а за спиной развевался побитый дорожной пылью плащ.

Лицо мужчины, освещенное первыми холодными лучами солнца, казалось высеченным из серого гранита. Резкие скулы, прямой нос и старый шрам, косо уходящий от виска в густую щетину, придавали ему вид человека, который привык отдавать жестокие приказы, не терпящие возражений.