Книга Прядильщица туманов, страница 68 – Алиса Ливанова

Лицо Волкова не дрогнуло, но на шее у него вздулась жила.

— Краденое золото — слабое оправдание измене, князь, — Волков сделал шаг назад, и его лицо налилось нездоровой багряной синевой. Он понял, что перстень Волчьих, найденный в доме ведьмы, разрушит всё его алиби. — Ты убил моих людей в логу и забрал кольцо у покойника. Стрельцы! Мушкеты к бою! Целься в изменников!

Ратные люди в красных мундирах разом вскинули тяжелые стволы. Окул почувствовал, как рука сама тянется к сабле, готовая к последней, самоубийственной схватке. Волков уже набрал в грудь воздуха, чтобы выкрикнуть роковое «Пли!», как вдруг тяжелые дубовые двери за его спиной распахнулись со звонким стуком.

— Отставить! — раздался негромкий, но властный голос, от которого тридцать мушкетов разом опустились стволами в каменные плиты площади.

Из глубины палат, опираясь на плечо молодого боярина, вышел сам Государь. Он был без короны, в простом походном платье, но от его холодного взгляда Волков невольно отступил на две ступени вниз, растеряв всю свою спесь.

— Что за казнь без моего слова у моих же дверей, воевода? — тихо спросил царь, сбегая по крыльцу. — И почему твои люди целятся в князя Одоевского, которого я считал погибшим под Оршей?

Волков замер, его пальцы судорожно заскребли ткань кафтана.

— Великий государь... они привезли чернокнижную заразу из Залесья... Они изменники...

— Навет это, государь! — Одоевский соскочил с коня и рухнул на колено, протягивая ладонь с золотым перстнем. — Ратибор Васильевич шлет тебе это из Красного Дола. Этот перстень Волчьих — улика верная. Он в тайнике знахарки лежал, которая по слову воеводы Волкова землю засухой морила и литовских шпионов через гать пропускала!

Царь медленно взял кольцо с оскаленным волком, долго разглядывал его, а затем перевел взгляд на Волкова.

— Скажи мне, родич, — тихо спросил государь. — Как твоя личная печать оказалась в гнезде у ведьмы? И почему мои дозоры доносят, что гвардейцы в твоих синих кафтанах рубились с государевыми стрельцами на тракте?

Волков затрясся, губы его побелели.

— Это оговор...

— В темницу его, — коротко приказал царь дозорным, разворачиваясь к палатам. — До полного дознания. А Одоевского и его десятника — ко мне в светлицу. Я хочу слышать всё. От первого дня суши до последнего вздоха Ненилы.

Окул выдохнул, чувствуя, как силы окончательно покидают его. Он посмотрел на розовое небо Столицы и прошептал:

— Мы успели, батюшка Ратибор. Мы успели...

Холодный рассветный ветер пахнул в лицо Ратибору не гарью, а чистой, острой свежестью проснувшейся хвои. Воевода открыл глаза и глухо застонал. Небо над Каменными грядами было чистым — впервые за долгие месяцы оно налилось прозрачной, звонкой синевой, в которой медленно таяли бледные утренние звезды.

Ратибор попытался пошевелиться, но левое бедро тут же отозвалось резкой, рвущей болью. Гвардейцы Волкова зацепили его глубоко. Кольчуга на боку была разорвана, а сквозь кольца проступила темная, запекшаяся кровь. Рубаха на предплечье тоже пропиталась бурым, но порез на щеке, оставленный кистенем, уже затянулся, покрывшись сухой корочкой.

Воевода перевернулся на живот и, опираясь на локти, осмотрелся. Площадка на вершине валуна «Верблюжий горб» была пуста. Лишь три тела в синих кафтанах лежали неподвижно на сером лишайнике. Их лица больше не были серыми, а глаза не горели зеленым огнем Нави — смерть вернула им человеческий облик. Навь ушла, забрав свою силу и оставив после себя лишь мертвую плоть тех, кто продал ей душу.