Книга Развод. В ловушке Сумеречного Генерала, страница 50 – Алена Питт

Я вышла из квартиры, щёлкнув замком. На лестничной клетке пахло соседскими щами и сыростью. Я спустилась по обшарпанной лестнице, прошла мимо почтовых ящиков, мимо вечно сломанной двери в подъезд. Осень в этом году выдалась дождливой — небо плакало каждый день, будто скорбя вместе со мной.

Дорога до офиса прошла как в тумане. Автобус был набит битком — люди толкались, дышали в затылок, кто-то наступил мне на ногу и даже не извинился. Я стояла у окна, глядя на мокрые улицы, и видела только его лицо, проступающее сквозь дождевые разводы на стекле. Я вышла на своей остановке, прошла несколько кварталов до знакомого серого здания.

Лифт не работал — пришлось подниматься пешком на четвёртый этаж. Каждый шаг отдавался в висках толчками крови. Я толкнула дверь офиса — и сразу поняла: что-то не так.

В опенспейсе было тихо. Слишком тихо. Обычно здесь гудели голоса, звонили телефоны, стучали клавиши. Сейчас — только напряжённая, звенящая тишина. Коллеги сидели за своими столами, уткнувшись в мониторы, но я чувствовала их взгляды — быстрые, косые, любопытные. Кто-то отвёл глаза, когда я встретилась с ним взглядом. Кто-то сделал вид, что не заметил меня.

Лена, увидев меня, сделала большие глаза и кивнула в сторону кабинета начальника. Она одними губами прошептала: «Он тебя ждёт. Он не в духе. Вообще не в духе».

— Спасибо, — ответила я так же тихо и направилась к стеклянной двери с табличкой «Павел Андреевич Соколов, генеральный директор».

Я постучала.

— Войдите, — раздалось изнутри. Голос звучал глухо, раздражённо.

Я открыла дверь и вошла.

Павел Андреевич стоял у окна, спиной ко мне, глядя на мокрую улицу. Он был бледным — даже сквозь загар, который он привёз из Турции в сентябре, проступала неестественная, серая бледность. Плечи напряжены, руки сцеплены за спиной, пальцы нервно постукивают по запястью. Он не обернулся, когда я вошла.

— Павел Андреевич, доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но он предательски дрогнул на последнем слоге.

Он медленно повернулся. Взгляд у него был тяжёлый — холодный, металлический, тот самый взгляд, который он обычно приберегал для провинившихся стажёров или подрядчиков, сорвавших сроки. Только сейчас этот взгляд был направлен на меня.

— Анна, — сказал он. — Что случилось?

— В смысле? — я попыталась изобразить непонимание, но вышло неубедительно.

— В прямом. — Он шагнул к столу, взял лист бумаги, протянул мне. — Заказчик расторг контракт.

У меня потемнело в глазах. Пол качнулся под ногами. Я взяла лист дрожащими руками — пальцы не слушались, бумага шелестела и выскальзывала из захвата.

Это было официальное уведомление. Гербовая бумага, плотная, с водяными знаками. Подпись, заверенная печатью нотариуса. Граф Алекс Бальмонд уведомлял о расторжении договора на реставрационные работы в связи с невозможностью дальнейшего сотрудничества. Без объяснения причин. Без извинений. Без сожалений. Сухие, юридические формулировки, от которых веяло холодом и равнодушием.

Я смотрела на его подпись — размашистую, уверенную, с длинным росчерком внизу — и чувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Падает вниз, в тёмную, холодную пропасть.

— Я пытался дозвониться ему, — продолжал Павел Андреевич, и его голос становился всё жёстче, с каждой секундой наливаясь металлом. — Его личный секретарь ответил, что граф недоступен и не будет обсуждать это решение. Я звонил пять раз. Пять раз, Анна. Мне сказали, что он не желает разговаривать ни со мной, ни с кем-либо из нашей компании.