Книга Развод. В ловушке Сумеречного Генерала, страница 49 – Алена Питт

Я вспомнила его слова: «Ты — моя истинная пара».

«Истинная пара» — у драконов это не просто красивые слова. Это биология. Судьба. Предначертание. Истинная пара — значит, связь навечно. И значит… ребёнок. Я вспомнила, как читала когда-то старые легенды: драконы оплодотворяют своих истинных пар с первой же близости. Природа не терпит отлагательств, когда речь идёт о продолжении рода.

Значит, я с самого начала была обречена.

Но где он был?

Где был этот дракон, когда я просыпалась по утрам в пустом доме, обводя взглядом холодные стены? Где он был, когда я сидела у подоконника, глядя на пустую дорогу в надежде увидеть его машину? Где он был, когда я лежала в темноте, умирая от тоски, от неизвестности, от одиночества?

Где он был, когда я держала в руках тест с двумя полосками и чувствовала, как мир рушится?

— Ты обещал вернуться, — прошептала я, глядя на тест сквозь слёзы, которые уже застилали глаза. — Ты обещал.

Я смотрела на две полоски, и они расплывались, превращаясь в цветные пятна. Я моргнула — слёзы покатились по щекам, горячие и солёные.

И я заплакала.

Впервые за много дней.

Я сидела на холодном полу, сжимая тест в руке, и плакала — навзрыд, беззвучно, раздирая горло в попытке сдержать крик, который рвался наружу. Слёзы текли ручьём, смешиваясь с горьким чувством предательства, с обидой, с отчаянием.

Я плакала по себе. По ребёнку, который рос внутри меня. По нему, кто обещал вернуться и не вернулся.

Я не знала, сколько просидела так — может, минуту, может, час. Время потеряло смысл. Я просто сидела, обхватив колени руками, уткнувшись лицом в колени, и плакала.

На следующее утро я заставила себя встать.

Солнце ещё не взошло — за окном было серо и мутно, осеннее небо наливалось свинцом. Я лежала в своей кровати — узкой односпальной кровати с дешёвым бельём из супермаркета, которое за три года успело потерять цвет и покрыться катышками. Пододеяльник сбился, простыня наехала на край матраса. В комнате было холодно — батареи грели еле-еле, и воздух пах сыростью и одиночеством.

Я не спала. Я не ела. Я просто существовала — как комнатное растение, которое забыли полить и которое медленно увядает на пыльном подоконнике.

Но сегодня нужно было ехать в офис. Павел Андреевич звонил вчера вечером — голос был напряжённым, металлическим. «Анна, завтра жду тебя с отчётом по проекту. Есть вопросы». Я сказала, что приеду. Сказала, что всё в порядке. Соврала.

Я встала с кровати, чувствуя, как затекло всё тело — я спала в одной позе, скорчившись, сжимая в руках его записку, которая за ночь измялась до состояния мятой бумажной салфетки. Налила холодной воды из-под крана, выпила залпом, чтобы заглушить тошноту. Умылась ледяной водой — она обожгла кожу, заставила собраться. Посмотрела на себя в старое, в трещинах, зеркало в прихожей.

Из мутного стекла на меня смотрела чужая женщина. Тёмные круги под глазами — глубокие, фиолетовые, как синяки. Тусклый, потухший взгляд. Губы искусаны в кровь, на щеке — красная полоса от подушки. Волосы висели тусклыми, сальными прядями. Я не мыла голову три дня.

— Соберись, — сказала я своему отражению. Голос прозвучал хрипло, сипло. — Ты справишься.

Я надела тот же костюм, что и в день нашей первой встречи — тёмно-синий пиджак и юбку-карандаш. Пиджак был мятым — я бросила его на спинку стула вчера вечером и не погладила. Блузка, которую я надевала уже два дня подряд, на воротнике желтело пятно — след от кофе, который я пролила третьего дня. Туфли на невысоком каблуке, стоптанные, с потрескавшейся кожей на носках. Минимум макияжа — только тональный крем, чтобы скрыть синяки под глазами, и старая помада, которая подвела меня, стеревшись уже через час.