Книга Добрые духи, страница 57 – Б. К. Борисон

Поцеловать. Поглотить. Заклеймить.

Я просыпаюсь рывком, сердце колотится в груди. Кровать пуста, простыни скручены вокруг талии. Я до сих пор чувствую тяжесть Гарриет на коленях, её мятный вкус на своих губах. Член твёрдый между ног, магия поёт в крови.

Я заваливаюсь обратно на кровать и закидываю руку на глаза, выдыхая со стоном. Жар пульсирует в венах, собираясь где-то низко, между бёдер. Гарриет — в той пижаме. Гарриет — с её поцелуями на моей коже.

«Гарриет, Гарриет, Гарриет».

Я колеблюсь, затем просовываю руку под одеяло и охватываю себя пальцами. Сжимаю себя, и бёдра дёргаются навстречу.

Сон. Это был сон.

Впервые за более чем столетие мне приснился сон.

И приснилась мне Гарриет.

— Блядство, — бормочу я.

Гарриет

Нолан появляется на моём крыльце спустя три дня, с чашкой кофе в руке и виноватым выражением на лице.

Ни то, ни другое меня особо не впечатляет, и я игнорирую дверь, когда он нажимает на звонок. Вместо этого смотрю на него через камеру, продолжая мыть инжир, который сдуру купила утром на рынке.

Я решила, что сварю своё, блядское, варенье. Хочу получить хоть что-то хорошее из всей этой истории с призраками. Варенье выглядит самым вероятным кандидатом на «плюс».

Варенье не стало бы орать на меня в подсобке.

Варенье ещё и не игнорировало бы меня три дня подряд, хотя он сказал, что объявится. Я уже начинаю думать, что история с кошкой была полной чушью. Помимо всех людей, которые хоть сколько-нибудь были для меня важны, меня теперь игнорирует ещё и, буквально, призрак.

Моя жизнь — просто шутка.

Телефон снова пикает, на экране — Нолан, опирающийся рукой о дверной косяк. Не то чтобы мне не всё равно, но на размытой картинке он выглядит раздражённым. Волосы торчат во все стороны, воротник фланелевой рубашки перекручен. Будто его по дороге накрыло торнадо. Или мусоровозом.

И правильно. В прошлый раз он вёл себя как придурок. Должен бы выглядеть хуже, честно говоря. Эта завитушка на лбу — просто оскорбление. Намёк на ямочки — вообще преступление.

Он снова жмёт на звонок.

Я продолжаю его игнорировать.

— Я могу просто материализоваться у тебя на кухне, знаешь ли, — лениво сообщает он, его голос звучит высоко через динамик телефона. Он щурится в камеру. — Я стараюсь быть вежливым.

— Ты не особо старался быть вежливым в моей подсобке, — говорю я сама себе, слишком усердно мою инжир, и тот скользит то туда, то сюда по раковине.

Я цепляюсь за свою злость, как кошка за мышку. Мне до смерти надоело, что ко мне относятся как к расходному материалу, будто мои чувства не имеют значения. Будто если реальная я не совпадает с чьими-то ожиданиями, то со мной можно не считаться. Всё, что я сделала — предложила идею. Я не… не запирала его в кладовке и не требовала подчиниться моей воле. Всю жизнь я слушаю, как люди вслух формулируют своё разочарование, что я до чего-то не дотягиваю.

Мне не нужна эта же фигня ещё и от мёртвых.

— Гарриет, — пробует он снова.

Его тело слишком большое для моего крыльца. Он опускает голову, словно уже не в силах держать её поднятой. Когда снова поднимает взгляд на меня в камеру, выражение лица у него искреннее.

Я фыркаю. Уверена, он репетировал этот приём перед зеркалом. Лет двадцать подряд.

— Гарриет, — повторяет он. — Открой дверь.