Книга Добрые духи, страница 160 – Б. К. Борисон

— Я видел тебя, — бормочу я.

Гарриет устраивается у меня на коленях так, что её руки обвивают мои плечи, щека ложится мне на плечо.

— Мм?

— Под водой, — говорю я, голос дрожит. — Я видел тебя.

— А. Да, видел. Я тебя не видела, но чувствовала твою магию, — она целует кончик моего уха. — Спасибо, что пришёл за мной.

Я качаю головой.

— Нет, Гарриет. Я видел тебя. Я помню тебя. Я… я помню, как тонул, — заикаюсь я, не понимая, как это возможно, но ощущая правду в глубине души. Я помню. — Я видел тебя под водой. Ты тянулась ко мне. Ты пыталась схватить мою руку.

На её лбу появляется складка. Её глаза ищут мои.

— Ты хочешь сказать, ты видел меня, когда вытаскивал меня? — медленно говорит она.

Я качаю головой.

— Нет. Я помню. В прошлом. Оно туманное, но я помню тебя. Тебя, Гарриет. Я помню твой плащ.

Церковные колокола.

Голубой, как яйцо малиновки.

Зелёный, как морское стекло.

Бледно-бледно-розовый.

Розовый. Розовый цвет её плаща.

— Гарриет. Это была ты. Я умирал и видел тебя.

— Как? — выдыхает она.

— Не знаю.

Я вспоминаю тот зуд в первую ночь, когда мы встретились. Когда она сидела на диване, волосы собраны в небрежный хвост. Я посмотрел на неё, и что-то показалось знакомым. Клочок воспоминания, плывущий на краю сознания.

Она всегда была там. Всё это время Гарриет была в моей голове.

— Что это значит? — шепчет она.

— Не знаю, — шепчу я в ответ.

Я прижимаю лоб к её лбу и вдыхаю мятно-сахарный аромат. Чувствую мягкость её волос. Закрываю глаза и пытаюсь связать всё воедино.

— Может быть, мне всегда было суждено найти тебя, — хриплю я.

«Может быть», — добавляет моё сердце, — «тебе всегда было суждено быть моей».

Гарриет воспринимает новости, и своё восстановление после почти что утопления у берегов Ирландии образца 1902 года, на удивление спокойно.

Она печёт блинчики, не снимая своей пушистой шапки, натянутой по самые уши, варежки брошены на кухонную столешницу, пока она орудует лопаткой. Осознание того, что я каким-то образом видел её нынешнюю, настоящую, версию в момент собственной смерти более ста лет назад, подтвердило каждую её теорию о моём присутствии в её жизни.

— Я знала, — говорит она в пятидесятый раз с тех пор, как мы вошли на кухню, глаза сияют восторгом. Мокрый ком теста слетает с кончика лопатки. — Я знала, что должна помочь тебе двигаться дальше. И вот, смотри! У нас есть доказательство!

Я думаю о компасе, лежащем на верхней полке её подсобки, и неловко ёрзаю.

— Это не совсем доказательство, — возражаю я, всё ещё пытаясь тянуть время.

Всё ещё стараясь продлить наше «вместе».

Очевидно, я ни черта не усвоил урок.

Она упирает руки в бёдра и сердито смотрит на меня, стоя у плиты. В огромной толстовке и фланелевой пижаме она выглядит очаровательно. Взъерошенные волосы, румяные щёки.

— Я думала, ты будешь рад, — говорит она. — Это гарантия того, что ты сможешь двигаться дальше.

— Это никакая не гарантия, — устало отвечаю я. — Мы понятия не имеем, что это значит. По-настоящему.

Половина меня всё ещё надеется, что это просто цепочка совпадений, лишённых смысла, несмотря на их частоту. Два корабля, проходящие в ночи. Не больше и не меньше.

Гарриет выключает плиту.

— Это что-то значит, Нолан. Ты сам это знаешь.

Вот чего я боюсь. Как я могу двигаться дальше, если для этого мне придётся оставить всё это? Блинчики и захламлённую кухню с разномастными чайными кружками. Гарриет и её пижамы.