Книга Мама по контракту для папы строгого режима, страница 72 – Алекс Скай

— Тогда это уже не про безопасность.

Ася смотрела то на меня, то на него.

Марк чуть подался вперёд.

И Роман, возможно, впервые за вечер вспомнил, что у нас есть зрители, для которых каждая взрослая интонация потом становится внутренним правилом.

— Хорошо, — сказал он.

С трудом.

Но сказал.

— Я не буду спорить при детях.

— Запишите этот день в календарь, — буркнул Марк.

— Марк.

— Что? Это историческое.

Инга Павловна появилась из коридора, как всегда вовремя и бесшумно.

— Роман Андреевич, Климов на линии. Лидия тоже. Елена Аркадьевна просит не предпринимать публичных действий до согласования.

— Я иду, — сказал Роман.

Он посмотрел на меня.

— Мы договорим.

— Да.

— Не уходите без разговора.

Я хотела сказать что-нибудь острое.

Например: “Подпишите распоряжение, так надёжнее”.

Но передумала.

— Не уйду без разговора.

Он кивнул и ушёл в кабинет.

Ася проводила его взглядом, потом подняла голову ко мне.

— Папа опять стал как дверь.

— Как дверь?

— Закрытый.

Марк сказал:

— Зато не хлопнул.

Инга Павловна строго посмотрела на него, но ничего не сказала.

Я погладила Асю по плечу.

— Иногда взрослые закрываются, чтобы не развалиться.

— А потом открываются?

— Если рядом есть кто-то очень терпеливый и немного вредный.

— Это ты?

— Я претендую.

Марк тихо сказал:

— Смотрите, чтобы дверь не закрыла вас внутри.

Я не нашлась с ответом.

Потому что это было не просто остроумие.

Это было предупреждение.

Поздно вечером я всё-таки уехала к себе.

Не потому что хотела отстраниться от детей. Не потому что боялась публикации. Хотя боялась. Ещё как. Но если бы я осталась в доме Ветровых сразу после этого заголовка, то окончательно перестала бы понимать, где мой выбор, а где обстоятельства, Алиса, пресс-служба, детские глаза и Роман, который не умеет просить без того, чтобы случайно не выдать приказ.

Мне нужно было пространство.

Маленькое.

Моё.

В моей квартире пахло пылью, сухими травами в банке на подоконнике и одиночеством, которое раньше казалось нормальным, а теперь почему-то выглядело как старая кофта, давно потерявшая форму.

Я поставила сумку на стул.

Стул, как всегда, исполнял обязанности шкафа.

— Не начинай, — сказала я ему. — У меня был тяжёлый день.

Стул молчал, но с осуждением.

Я включила свет, прошла на кухню и тут же пожалела об этом. На столе лежала кружка, не зелёная, обычная. Чашка с трещинкой на ручке. Рядом — стопка бумаг, забытый блокнот, карандаш, который Ася однажды сунула мне в сумку “на случай срочного рисунка”.

Я взяла карандаш.

Положила обратно.

Потом открыла телефон.

Сообщений было много.

От Романа: “Доехали?”

От Романа через две минуты: “Вера?”

От Марка с неизвестного мне номера, но я сразу поняла, что это он: “Если вы не ответите, папа начнёт управлять погодой”.

От Аси, видимо, с планшета под надзором Марка: “Ты дома? Семён волнуется”.

Я села на табурет и написала:

“Дома. Цела. Кухня не рада, что я редко появляюсь, но держится. Семёну передайте: я под наблюдением табуретки”.

Ответ от Аси пришёл почти сразу:

“Табуретка добрая?”

Я улыбнулась.

“Сложный характер. Как у Марка, но без тетради”.

Через минуту пришло:

“Марк сказал, что табуретка умнее некоторых взрослых”.

Потом от Романа:

“Спасибо, что написали”.

Я смотрела на эти слова.

В них не было “я же говорил”, “поздно”, “надо было ехать с водителем”, “я беспокоюсь”. Только спасибо.