Книга Развод с драконом-наместником. Хозяйка проклятой пекарни, страница 73 – Алекс Скай

Элина подняла каравай с заслонки.

Он не сгорел.

Наоборот, стал золотым, будто впитал в себя свет печи.

— Марта меня убьёт, если я испорчу хлеб, — прошептала Элина.

И бросила каравай в огонь у балки.

Он не упал.

Повис в воздухе, раскрылся светом, и от него пошла волна запаха — свежая корка, тёплая мука, чистый стол, утро после долгой ночи.

Пламя отступило.

Балка застонала, но удержалась.

Печь загудела.

Сначала тихо.

Потом всё громче.

Дом ответил.

Стены, которые по ночам шептали, теперь запели.

Без слов.

Низко, глубоко, как старые женщины поют над тестом, когда не хотят, чтобы кто-то слышал. Этот звук прошёл через дым, через снег, через людей во дворе. Он коснулся Рины, и её метка вспыхнула. Коснулся Лиссы, и та перестала плакать. Коснулся Тиша, и мальчишка вдруг перестал дрожать. Коснулся Марты, и она, сама не понимая, подняла руки, будто принимала невидимый каравай.

— Ну давай, старая, — прошептала Марта пекарне. — Покажи им, как держат жар.

Печь показала.

Золотой свет вырвался из дымохода.

Не огонь.

Свет.

Он поднялся в чёрный столб дыма, пронзил его насквозь, разорвал на клочья. Чёрный дым над пекарней закрутился, сжался, стал тонкой тёмной лентой — и исчез в ночном небе.

Пламя на крыше погасло не сразу.

Оно опало, как ткань, из которой выдернули нити. Остались тлеющие балки, обугленный навес, почерневшие доски, разбитое окно. Но дом стоял.

Печь стояла.

И не имела ни одной трещины.

Элина вышла из пекарни сама.

На ногах.

С чёрными пятнами на платье, с копотью на лице, с половиной печати, светящейся в ладони.

Марта бросилась к ней первой и остановилась в шаге.

— Вы целы?

— Да.

— Точно?

— Марта…

— Не “Марта” мне тут. Вы вошли в горящий дом, испортили мне три года спокойной старости вперёд и, кажется, бросили в огонь каравай.

Элина виновато посмотрела на неё.

— Он помог.

Марта закрыла глаза.

— Ладно. Один каравай можно. Если ради дома.

Тиш подбежал и вцепился в край её платья.

— Я не плакал.

— Конечно.

— Это была сажа в глазах.

— Разумеется.

Лисса и Рина стояли рядом, держась за руки. Рина подняла свою половину печати. Та светилась ровно, не тревожно.

— Я удержала, — сказала она.

Элина присела перед ней, несмотря на усталость.

— Да. Удержала.

Рина вскинула подбородок.

— Я больше не хочу уходить.

— Тогда оставайся.

Лисса тихо добавила:

— Мы все остаёмся?

Элина посмотрела на почерневший навес, на разбитые доски, на крышу, которую придётся чинить заново, на людей, которые стояли вокруг в снегу, грязные, испуганные, но не расходились.

— Все, кто сам выберет.

Оста, стоявшая у забора, громко сказала:

— Я завтра принесу полотно. И не бесплатно, не надейтесь. Запишете в долг хлебом.

Горд сплюнул в снег.

— Крышу придётся делать всю.

— Дорого? — спросила Марта.

— Дорого.

Она прищурилась.

— Горд.

— Но честно, — буркнул он. — Почти честно.

Кир подошёл к Элине. На его рукаве была копоть, волосы опалены по краю, но глаза спокойные.

— Три минуты прошли.

— Я знаю.

— Я всё равно вошёл бы.

— Знаю.

Он кивнул, будто этого было достаточно.

Ардан стоял у дороги. Его синий камзол был испачкан, рукава закатаны, на щеке — сажа. Он смотрел на пекарню так, как смотрят на крепость после первой осады.

— Северные караваны, — сказал он, — теперь точно захотят ваш хлеб.

Элина устало повернулась к нему.