Книга Развод с драконом-наместником. Хозяйка проклятой пекарни, страница 27 – Алекс Скай

Потолок над ними перестал скрипеть.

В дальнем углу отвалилась сухая паутина.

Тиш с тревогой посмотрел вверх.

— Это хорошо или дом разваливается красиво?

— Если бы разваливался, он бы начал с тебя, — сказала Марта.

— За что?

— Для шума.

Элина вгляделась в печь.

Теперь внутри было не просто свечение. Там появились угли — настоящие или похожие на настоящие. Они не дымили, не трещали, но давали жар. Тёплый, ровный, хлебный.

На камне возле заслонки проступила трещина. Элина коснулась её пальцем.

Трещина была не новой. Старая, глубокая, грубо замазанная чёрным составом, который крошился под ногтем. Будто кто-то когда-то пытался закрыть печь не ремонтом, а запретом.

— Это надо убрать, — сказала она.

Марта резко посмотрела на неё.

— Откуда вы знаете?

Элина не знала.

Просто чувствовала. Как чувствовала вчера, что пекарня ждёт. Как поняла во дворце, что Рейнар не хочет отдавать именно это место. Как услышала в слове “Рассвет” не предсказание, а предупреждение.

— Если оставить, хлеб не получится.

Марта молча взяла старый нож с тупым лезвием и начала осторожно счищать чёрную крошку. Элина помогала скобой. Тиш держал миску для мусора и так напряжённо наблюдал, будто они обезвреживали дворцовый заговор. Лисса стояла рядом с караваем в руках, ожидая, когда можно будет поставить его на широкую деревянную лопату.

Чёрная замазка отходила плохо.

Крошилась, липла к металлу, будто не хотела отпускать камень. Несколько раз печь глухо стонала, и тогда Марта замирала, прислушивалась, ругалась себе под нос и продолжала.

Когда последний кусок упал в миску, из трещины вырвался тонкий золотой свет.

Не резкий.

Свободный.

Элина отступила на шаг.

На камне проявилась надпись. Совсем короткая.

“Дышу.”

Марта села прямо на ближайший стул.

— Всё. Я официально работаю на печь с характером.

Тиш заглянул в миску с чёрными крошками.

— А это что было?

— Чужая попытка заставить её молчать, — сказала Элина.

Слова вышли сами.

И снова показались правдой раньше, чем она успела их обдумать.

Лисса тихо подошла к печи.

— Теперь можно?

Марта поднялась.

— Можно. Только осторожно. Первый хлеб не терпит суеты. Он вообще вредный, как все первенцы.

Тиш обиделся за неизвестных первенцев, но промолчал.

Первый каравай ушёл в печь на рассвете.

За ним второй.

Третий.

Они были небольшими, неровными, простыми. Никакой дворцовой красоты. Никаких фигурных украшений, блеска, тонкой нарядности, которую подавали к столу Рейнара на серебряных подносах.

Но когда печь приняла их, дом наполнился таким запахом, что Тиш замер с открытым ртом.

Лисса закрыла глаза.

Марта отвернулась к окну и подозрительно громко засопела.

Элина стояла неподвижно.

Свежий хлеб.

Не призрак запаха, как вчера у порога.

Настоящий.

Он поднимался из печи, расправлялся под потолком, проникал в щели, вытеснял сырость, страх, старую пыль, чужие голоса. Он был простым и поэтому почти невозможным. В нём не было дворцовой милости. Не было жалости. Не было приказа.

Только обещание: утро всё-таки наступило.

Снаружи кто-то постучал.

Все четверо повернулись к двери.

Стук повторился.

Не грубо. Но настойчиво.

Марта схватила скалку.

— Вот и рассвет.

Тиш метнулся к окну.

— Там люди. Много. Бренн. Оста. Горд. И ещё двое в городских плащах. С печатями.

Элина вытерла руки о полотно.