Книга Реставратор яблочного сада: детей и драконов не предлагать!, страница 40 – Лиззи Голден

Элис медленно, почти боязно, проводит пальцем по его бархатистой спинке.

— Я думала… ты и правда его уничтожила, — говорит она так тихо, что я едва разбираю слова. Она смотрит на Олли, а не на меня, и в ее голосе слышится предательская дрожь. — Мне было так жаль… Я так жалела, что не успела… что ничего не сделала…

— Госпожа Габи не способна на такое, — величественно заявляет Олли, помахивая тросточкой. — Ее сердце — родник чистейшей доброты!

— Но ты же сама сказала, что его нужно убрать, — напоминаю я, стараясь, чтобы в голосе не звучал упрек, но он звучит. Все это время я считала ее жестокой и черствой, приписав ей самые плохие намерения.

Элис, наконец, поднимает на меня глаза, полные слез. В них вспыхивает досада.

— Какая ты глупая! ― Она топает ногой, наверное, чтобы скрыть свои чувства, которые не привыкла показывать. ― Я имела в виду — унести из сада, чтобы Флинн или отец его не нашли. А не то, что ты подумала!

Облегчение разливается по мне теплой волной. Выходит, что под колючими иголками все это время скрывалась ранимая душа, которая способна сострадать даже червячку. Что-то внутри меня резко сжимается, как будто вышибли дух. Кто здесь и был черствым, так это я сама ― не видела того, что происходило под носом, и слышала лишь то, что хотела.

Я с трудом вдыхаю, стараясь не показывать, как меня взволновала эта, по сути, ерундовая ситуация, но мне она открыла слишком много, чего я не хотела замечать.

— Элис, откуда у тебя эти вещи? ― перевожу я тему. ― Они такие красивые и просто идеально ему подошли! Правда, Олли?

— Они изумительны, ― подтверждает червячок, еще более гордо выпятив грудь.

Девочка замирает. Ее пальцы будто непроизвольно сжимаются в кулачки. Она молчит, глядя перед собой, так долго, что я уже готова отступить, не настаивать.

Вскоре она медленно поднимает на меня свои серые большие глаза, серьезно глядя на меня.

— Ты умеешь хранить секреты? — тихо спрашивает она.

Замираю на секунду, глядя на девчонку, которая еще вчера казалась мне невыносимой. В ее взгляде ― будто проверка на честность, только как она может это проверить? А еще ― надежда и огромное желание кому-то довериться.

— Думаю, что да, ― говорю я, потому что не помню, когда в последний раз разбалтывала чужие секреты. Наверное ― никогда. ― У меня их и самой хватает, ― добавляю, потому что это правда.

Элис кивает, как будто этого и ждала.

— Тогда иди за мной, — шепчет она и, выглянув за дверь, крадучись и неслышно ступая, как кошка, идет по коридору.

Я следую за ней, отправив наряженного Олли в карман передника: почему-то не захотелось оставлять его в комнате одного. Тот копошится, поправляя котелок, который то и дело спадает. Мы поднимаемся наверх и идем по еще одному полутемному коридору до самого конца. Перед одной из дверей Элис останавливается и распахивает ее.

Я вхожу и не могу сдержать восхищенного вздоха. Эта комната ― полная противоположность остальному дому. Если все поместье больше похоже на  гробницу, погруженную в пыль и забвение, то это — настоящий взрыв жизни и цвета. Комната небольшая, но каждый ее сантиметр говорит о хозяйке. Стены не серые, как в коридорах или у меня, а завешаны лоскутами тканей всех мыслимых оттенков: от солнечного шелка до нежного бархата цвета спелой сливы. На полу — самодельный ковёр из сшитых вместе обрезков, яркий и пестрый. Повсюду на полках, на спинке стула, даже на подоконнике лежат мотки ниток, катушки, ножницы и иголки. Воздух пахнет тканью, деревом, воском и чем-то едва уловимым — нежно сладким и приятным.