Книга Пекарня маленьких радостей, страница 24 – Фиона Сталь

— Дай мне вот этот, который побольше.

Я взяла самый большой кусок — ту самую половинку от первого каравая — и завернула его в тряпицу. Протянула ей. Она взяла хлеб, а мне в ладонь положила монеты.

— Спасибо, дитя. И пусть боги помогут тебе.

Она развернулась и медленно побрела прочь, прижимая к груди сверток с моим хлебом.

Я смотрела ей вслед, а потом разжала ладонь. На ней лежали две монеты. Мои. Первые. Заработанные.

Они были доказательством того, что я не зря все это затеяла. Что мой труд, пусть и несовершенный, чего-то стоит. Что я могу. Могу прокормить своего сына.

Я опустилась на корточки рядом с Тобиасом.

— Смотри.

Я показала ему монеты.

Он поднял на меня глаза, и в них блеснули слезы. Но это были не слезы отчаяния.

— Купили? — прошептал он.

— Купили, — я улыбнулась ему, и по моим щекам тоже покатились слезы. — У нас получилось, Тоби. У нас получилось.

Мы сидели на грязной рыночной площади, рядом со своей убогой тележкой, на которой лежал последний, никому не нужный каравай. Мы плакали и смеялись одновременно.

И это была наша первая настоящая победа. Пусть маленькая. Пусть выстраданная. Но она была. И она давала силы идти дальше.

Мы не стали дожидаться, пока кто-нибудь купит последний каравай. Две медные монеты в кармане грели душу и давали ощущение победы, которое не хотелось портить дальнейшим унизительным ожиданием. Я убрала непроданный хлеб обратно в тележку, накрыла его тканью, и мы двинулись домой.

Скрип колеса уже не казался таким позорным. Я шла, высоко подняв голову, и даже насмешливые взгляды соседок больше не ранили. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Сегодня я возвращалась не с пустыми руками.

Когда мы свернули на нашу улочку, из дома напротив, маленького и опрятного, увитого плющом, вышла женщина. Это была та самая старушка, что купила у меня хлеб на рынке. Я и не знала, что она живет так близко. Она как раз поливала из кувшина цветы в горшке на окне. Увидев нас, она остановилась и тепло улыбнулась.

— А вот и мои кормильцы вернулись, — ее голос был таким же тихим и шуршащим. — Ну как, удачно поторговали?

— Не очень, мэтр, — честно призналась я, останавливая тележку. — Вы были нашей единственной покупательницей. Но мы вам очень благодарны.

— Зови меня Иветт, дитя, — сказала она, отставляя кувшин. — Все меня так зовут. А насчет торговли — не горюй. Москва не сразу строилась. Главное — начало положено.

— Москва? — переспросила я, и сердце на миг замерло. Откуда она знает это слово?

Она непонимающе моргнула.

— Что, дитя? Стара я, слышу плохо. Какая еще маска? Я говорю — начало положено.

Фух. Отлегло. Просто послышалось.

— Хлеб-то твой и вправду вкусный, — продолжила мэтр Иветт. — Мягкий, душистый. Немного корочка жестковата, но это ничего. Стариковским зубам даже лучше — размочить можно.

Она смерила меня добрым, проницательным взглядом.

— А чего корочка-то подгорела, знаешь?

— Жар, наверное, был слишком сильный, — предположила я. — Печь старая, я еще не приноровилась.

— И жар тоже, — кивнула она. — А еще мука. Мука у тебя простая, пшеничная. Она хороша для лепешек, а для пышного каравая ей силенок не хватает. Тесто тяжелое, поднимается плохо, а печется долго. Вот низ и горит, пока верхушка румянится.

Я слушала, затаив дыхание. Это были слова профессионала.